Утро выдалось беззаботное. Лес, вдоль которого тянулась грунтовка, дышал горячей сыростью. На опушке расположились коровы. Зеленые мясные мухи, жужжа как в кино мессершмитты, кружили над свежими блинами какашек, пикировали на коровьи бока. Коровы в ответ лишь лениво прядали ушами. Жара наливалась в отпущенное до горизонта пространство, лишала движения, мешалась с острым фабричным запахом. Только теленок, заплутав в высокой траве, еще взбрыкивал от переполнявшего его чувства свободы, весело кивал бугорками проросших рожек. Его детский восторг на мгновение передался и мне. Стало хорошо. Я был всем – и теленком, и лесом, и дорогой, и жарой.
Съев принесенный хлеб с солью, лошадь без имени мягко взяла меня волосатыми губами за воротник рубашки и в знак благодарности пожевала. Я дотронулся до ее длинной шеи. Лошадь покачала головой.
– За Лапиными не занимать! – Молочница легко выкрикнула нашу фамилию. – Молока сегодня меньше!
Недавно у молочницы пропала одна из коров.
– Так и не нашли? – спросил кто-то из очереди.
– Нашли, – хмуро ответила молочница.
Очередь притихла, ожидая рассказа. Молочница молчала.
– Шею она сломала, – сказала молодуха с двумя трехлитровыми банками в авоськах.
– В лесу в овраг упала или еще чего. – Длинная извилистая, как знак вопроса, тетка подставила бидон под белую струю.
Сашка Романишко сидел по-турецки в тени пожухлой от жары сирени, которая вместо забора окружала запущенный прабабкин сад. На его ногах криво стояла ополовиненная банка с вишневым вареньем. Сашка не торопясь окунал в банку большую ложку и облизывал ее, сонно полузакрыв глаза.
– Вкусное сегодня молоко? – спросил.
– Не знаю. – Я устроился рядом. – Наша очередь, наверное, к вечеру подойдет.
– На, – Сашка протянул банку мне. – А вечером запьешь. Вишня с молоком здорово.
Полбанки варенья в подарок было очень даже дофига.
– У нас их целый погреб, – пояснил свою доброту Сашка. – Роза как вишню видит, сразу варенье делает.
В детстве каждый мечтал о горе шоколада или конфет. Сашка отмечтался. Даже в ноздрях у него вместо соплей блестел сахар.
В банке колупались две полудохлые осы. Их желто-черные тельца прочно вросли в бордовую жижу, и лишь одно крыло на двоих беспомощно трепыхалось в воздухе.
– Подожди, пока сдохнут, – усмехнулся Сашка.
Вишня была жесткая и такая вкусная, что мешала думать и говорить.
Хлопнула дверь обклеенного клеенкой нужника. От него к дому по одичавшим грядкам, опираясь на две палки, бодро заковыляла прабабка Роза.
– Во чешет, – сказал Сашка. – Эй, Роза! – крикнул. – А мы тут твое варенье жрем!
Прабабка не остановилась, не повернулась.
– Не бои́сь, – сказал Сашка, преодолевая сладкую расслабуху. – Я уже три недели тут, а она до сих пор думает, что одна.
– Как же она тебя кормит? – спросил я.
– Это я ее кормлю, – сказал Сашка. – Около комнаты кастрюльку с гречкой поставлю, ногой в дверь дынь! Она выскочит, о кастрюльку навернется и ест.
Сашка вздохнул и лег. Земля под ним была протерта до лысины.
– А про Ленку тебе ничего не скажу, – добавил.
– А я тебя спрашивал?
– Вчера одна новая девчонка из нашего двора приходила и сказала, что ты будешь спрашивать. Она Ленку пойдет искать, а тебя не возьмет.
– И ты ей рассказал?
Сашка кивнул:
– И честное октябрятское дал, что фиг тебе с маслом, а не рассказ.
– Ты же не октябренок.
– Ну, будущее октябрятское. – Сытый злорадный голос Сашки путался в листьях.
Мне стало обидно. Я решил испытать на Сашке заклинание доктора Свиридова. Но сначала надо было доесть варенье. Банка была полна еще на четверть. Варенье уже не лезло внутрь. Я проявлял волю и ел про запас.
– Не ссы, Аркаша! Пусть помнят! Пусть всё видят! – крикнула из дома прабабка Роза.
– Кто у вас там ссыт? – спросил я.
– Писатель один, покойный, – ответил Сашка.
– Те, кто придет за нами, – кричала прабабка Роза, – вся эта молодая поросль, слабины нам не простит!
Роза говорила с висевшем в красном углу портретом детского писателя Аркадия Гайдара. Тогда в двадцать первом носила их гражданская по следам антоновских банд. Он был командиром 58-го отдельного полка по борьбе с бандитизмом. Она при нем комиссаром. Ему было восемнадцать, а ей – на двадцать лет больше. Но лихое без пощады к тамбовским мужикам и бабам дело оставляло ее молодой. От скорого суда, от крови расстрелов, от феномена прерывания чужого существования с каждым днем в ней росло ощущение молодости – чистого места, девственного начала чего-то великого и святого.
