Тропинка давно заросла. Поляны с собачьими холмиками на месте не оказалось. Мы вышли к упавшей сосне, на которой когда-то сидели. Она все еще росла. Редкие ветви топорщились длинными зелеными иголками. Мы сели на нее как в тот раз, но я совсем не чувствовал тебя.
Ты сказала, что скоро придут лесорубы, пожалела, что на сучьях не осталось кукол, что мусорные ямы перед лесом давно затянуло землей.
И я рассказал тебе все, что помнил о нашем детстве. Ты слушала и кивала. Так маленькая Адини глядела в память Гретель. Я до сих пор слышал ее добрый, обращенный ко мне, голос. Он был как далекое эхо. Почти десять лет назад ее похоронили рядом с мамой и папой на семейном кладбище в королевском замке Гогенцоллернов. Но Адини лишь притворилась неживой, а сама навсегда осталась маленькой принцессой.
– Надеюсь, ты не думаешь, что я твой пациент? – закончил я нашу историю.
– Что ты? У моих пациентов не получается воскрешать людей.
– Пока я смог воскресить только тебя. И это было очень давно.
Я очень скучал без тебя. От этого желания невозможно было спрятаться. Я будто все время смотрел на тебя, как когда-то на фотографию полковника Лапина, стоявшего возле новенького бомбардировщика. И тогда ты проснулась в переполненной электричке, которая везла тебя на станцию Люберцы к папе. Была поздняя осень. За окном мелькали черные черточки веток. Ты сидела на коленях матери дурканутой Ленки. Она крепко держала тебя красными от жаркой духовки руками и все время повторяла: «Скоро приедем».
Лес узнал нас, обрадовался, захлопал крыльями, заскулил по-щенячьи. Над нами повисли стрекозы. По сосне, срезая когтями кору, заспешила белка.
– Но я ведь по-настоящему живая? – в твоем голосе пряталось волнение. – Совсем-совсем?
– Совсем-совсем, – ответил я и растерялся, когда ты наклонила голову, чтобы я погладил тебя, почувствовал исходящий от волос запах пирожков и книг в кожаных переплетах.
– Но ты все равно помни меня, – сказала ты. – Ты меня пожалуйста помни.
