Подойдя к фонтану, он сунул крупную, с лысиной на затылке голову под струю воды. Фыркнув, растер обшлагом халата шею и грудь.
Даже не взглянув на лежавших на участке и при его появлении замерших, словно статуи, собак, подошел к шатру.
– Тамаз! – раскатисто и властно закричал он.
– Барон? – шепотом спросил у Лапушки Лаврентий.
– Похоже…
Со стороны парадного входа спешил парень – молодой, высокий, чернявый, одетый по последней моде. На его ушах красовались большие наушники, и он, пританцовывая, нелепо двигал своим длинным телом.
О чем-то поговорив с бароном, парень, согнувшись, залез в шатер.
Когда вылез наружу, в своих сильных, подкачанных руках он держал средних размеров пса. Лаврентий уже научился разбираться в породах сородичей. Он сделал вывод, что это был метис лайки и кого-то еще.
Даже издали было заметно, как он плох: по бокам туловища висели, словно сдутые воздушные шарики, складки. Шерсть была пегой, невзрачной. Зато на шее золотилась почти такая же, как у барона, цепь.
Барон ласково погладил пса по голове, достал из кармана халата шприц и ловким быстрым движением уколол его в бок.
Затем, едва коснувшись губами, поцеловал пса и будто что-то прошептал ему на ухо. Парень отнес больную собаку обратно в шатер.
Недолго поговорив с парнем, барон ушел обратно в дом.
– Думаю, сейчас самое время, – подтолкнул Лапушку Лаврентий.
Они с трудом пролезли между металлическими прутьями забора и оказались на участке. Не успели сделать и пары шагов, как лежавшие на гравии и подстриженном газоне собаки, заходясь жутким лаем, бросились к ним.
Что было потом – Лаврентий помнил смутно.
Клыки, когти, слюни, кровь – он отбивался и нападал одновременно.
Часть стаи взяла Лапушку в кольцо, внутри которого она вертелась, как рыжая юла, кувыркалась, стараясь уклониться от зубов, по земле, но ни разу не заскулила. Лаврентий думал только о том, что ему надо прорвать живое страшное кольцо, в котором оказалась подруга, но злобные псы, напрыгивая и удерживая его за шкуру зубами, не пускали.
Летела клочьями шерсть – своя и чужая, и в какой-то момент Лаврентий понял, что вскоре они с Лапушкой погибнут.
Страха не было, было дико обидно, что все, едва начавшись, так глупо и бесславно кончится этим теплым, чудесным летним вечером у дома барона.
Неожиданно псы стали нехотя отступать.
Когда кольцо разомкнулось, он увидел, что Лапушка жива и, на удивление, не сильно пострадала – из ее спины был выдран приличный клок шерсти, шерстка была испачкана грязью, но крови он не заметил.
С трудом передвигая лапами, одна из которых – передняя – была как будто короче остальных, к ним, припадая на бок, двигался пес из шатра.
– Кто такие? – едва разжимая пасть, спросил он.
– Тиграна, – только и смогла выдавить из себя едва дышавшая Лапушка.
– Идите за мной, – приказал пес.
Когда все трое оказались в полумраке шатра, Лаврентий заметил, что оба глаза больного пса покрыты белой пеленой.
– Так кто вы такие? – Хромой – а это точно был он – лег на велюровый алый диван, возле которого стояли две одинаковые, золотого цвета миски – одна пустая, другая – с водой.
– Тиграна, – повторила Лапушка.
Судя по тому, как мелко дрожало ее тело, она еще не пришла в себя после жестокой схватки.
– Подойди ближе, – глядя на нее невидящими глазами, приказал Хромой.
Лапушка заставила себя сделать несколько шагов в его сторону.
Грозный вожак долго принюхивался.
– Выйди, – повернув голову в сторону Лаврентия, сказал Хромой. – Пока я не скажу, мои тебя не тронут.
– Я ее не оставлю, – глотая кровь, затекавшую в рот из надорванной пасти, прошепелявил Лаврентий.
– Он тебе кто? – Хромой повернул морду к Лапушке.
– Друг, – едва слышно, но твердо ответила она.
– Не бойся, подойди ближе. Друг… – изображая улыбку, скривился пес. – Просто друг не стал бы так за тебя биться. Ты станешь ей мужем, – не то предположил, не то приказал Хромой.
– Стану, – подтерев лапой кровь, кивнул Лаврентий.
– А справишься? – обвислая страшная морда с бельмами вновь повернулась в его сторону. – Ведь управлять стаей, которая с каждым днем будет расти, вы должны вместе. Женщине, даже сильной, нельзя быть одной, ей нужен мужчина, иначе она превращается в суку. В деле, я понял, ты хорош, но что тобой движет?
– Любовь! – не думая, выпалил Лаврентий и поглядел на Лапушку.
– Любовь… Вот же ты дурак, молодой дурак! Не любовь движет сильными, а ярость, понимаешь?
– Не понимаю, отче, – не зная, как обращаться к Хромому и вспомнив попа с золотой цепью на груди, который иногда приходил к его бабке за целебной настойкой, честно ответил Лаврентий. – Чем мы тогда отличаемся от двуногих безумцев?
– Вот же ты смешной… отче! – беззлобно усмехнулся Хромой и тут же взял серьезный тон: – Тем, что уничтожаем себе подобных в крайнем случае – чтобы выжить, а они уничтожают, чтобы лучше жить.
– Почему мамка дала понять, что ты знаешь то, о чем больше никто не знает? – наконец придя в себя, заговорила Лапушка.
– Раньше и я не знал. Теперь знаю! – Пес вытянул в ее сторону нос и снова долго принюхивался к ее шелковистой шерстке. – Ты наша дочь.
