Наиболее созвучным для его давно не ведающей радости души было запомнившееся со студенческой юности высказывание Канта о звездном небе над головой и нравственном законе в человеке.
Поляков прихватил из аптечки анальгин и направился в баню.
Постояв в дверях душной, пропахшей едким мужским потом комнатенки, подошел к кровати, на которой, укрывшись тулупом, лежал похожий на огромного подстреленного ворона Ваник.
– На, возьми! – Поляков кинул в изголовье смятую пачку дешевого анальгина. – Водитель звонил, он уже на подъезде.
Ваник, приоткрыв один глаз, сглотнул и кивнул в сторону стоящей у печи табуретки. Поляков разглядел свежие чеки – каждую неделю, по четвергам, Ваник отчитывался о потраченных на хозяйство деньгах.
– Ладно, лежи. Сам справлюсь. – Поляков бережно взял чеки.
Ваник снова кивнул и отвернул тяжелую, как снаряд, голову к бревенчатой стене.
Генерал покинул комнату, взял с крючка в предбаннике старенькую куртку, надел, сунул в карман чеки и вышел встречать машину с дровами.
Как только у ворот послышался нетерпеливый рокот мотора, на пороге бани показался Ваник.
Вид у него был совсем больной – на покатом морщинистом лбу обильно выступили капли пота, крючковатый нос, нависший над тонким, длинным, заскорузлым в уголках ртом заострился еще больше.
Несмотря на теплую для апреля погоду он остался в тулупе, под которым был надет старый, весь в катышках и затяжках, шерстяной свитер.
Поляков, ни слова не говоря, указал рукой в сторону тачки.
Он мог бы обойтись и без помощи Ваника, но у него самого с утра сильно ныли артрозные колени.
Молча, слаженно и сердито, как пара заключенных, они принялись разгружать машину и возить дрова до навеса за баней, сваливая их в примерно одинаковые аккуратные кучи.
Когда «газель» была полностью разгружена, Поляков, поторговавшись по телефону с поставщиком и снизив стоимость доставки на пятьсот рублей за пятиминутное опоздание, расплатился с водителем наличными. Затем они все так же молча двинулись к навесу перебирать дрова: сыроватые нужно было занести в теплую зону бани и разложить сушиться возле печки, остальные же, сухие, которых в этой партии оказалось больше, – разложить аккуратными рядами на стеллажах под навесом.
Одно из бревен было расщеплено посредине – и из него пробивался на свет бледно-зеленый, крошечный, нежный, обладающий, как подумалось Полякову, какой-то невероятной силой, росток. Что-то было в этом ростке такое, что вызвало мгновенное и смутное движение его огрубевшей души.
После разгрузки измученный и постоянно подкашливающий Ваник попросил у Полякова денег на водку. Генерал достал из заднего кармана старых джинсов кошелек и вложил в грязную ладонь пятисотрублевую купюру.
Вернувшись в дом и приняв душ, Поляков, как обещал, приготовил для Марты ужин – обжарил на гриле купленую вчера Ваником в Шушинке баранину и потушил в сотейнике баклажаны, помидоры, лук и кабачки.
Выключив газ под сотейником и поставив баранину в духовой шкаф в режим долгого подогрева, он прошел наверх, в кабинет, сел за стол и достал из ящика белый лист бумаги и коробку цветных карандашей.
Нарисовав посредине листа девочку-подростка, подстриженную под каре, он раскрасил ее волосы коричневым карандашом, добавил поверх коричневого желтого, чуть задел щеки красным и одел девочку в расклешенную короткую синюю юбку, футболку и сетчатые гольфы.
Худые длинные ноги обул в туфельки-лодочки без каблука.
Поглядев внимательно на рисунок, снова достал красный карандаш и раскрасил рот красным. По центру бесцветной футболки, на том месте, где должно быть сердце, он пририсовал бледно-зеленый росток.
Вырезав рисунок по контуру, прошел в спальню и, чертыхаясь от бардака на туалетном столике Марты, с трудом отыскал там пинцет для бровей.
Вернувшись в кабинет, аккуратно подхватил со стола пинцетом девочку и направился по лестнице в подвал, где находился сейф с тайником.
В восемнадцать тридцать Поляков, одетый в черную тонкую стеганую, привезенную дочерью из Милана куртку, простые черные брюки и тонкий кашемировый, подаренный Мартой на Новый год черный свитер, сел за руль.
Навигатор показывал, что до улицы Гарибальди (с учетом уже образовавшейся на въезде в город пробки) ехать придется пятьдесят шесть минут.
Поляков, покопавшись в бардачке, нашел и включил Цоя.
Старательно не думая ни о Марте, ни об окончательно расклеившемся после разгрузки дров Ванике, должно быть, уже купившем в местном магазинчике дешевой водки и топившем в ней у теплой печки свою глухую тоску, он вдавил педаль газа.
– «Нам с тобой черная ночь да в реке вода, – пел ему с того света проникновенный голос. – Нам с тобой и беда станет не беда»… [5]
Падая ожившей душой в знакомые слова, Поляков уже знал наверняка, что сегодня вечером Вольдемар не придет.
В комнате было темно и празднично от букета подаренных полковником пионов, стоявших в вазе на окне и подсвеченных сквозь щель между штор любопытным светом поселковых фонарей.
