– Гибкость как раз в нем была, раз он исхитрился уйти в миграционку и даже дослужился там до генерала, – заметила Самоварова.
– Но это не принесло ему ни бабок, ни хотя бы удовлетворения.
– Вы кого-нибудь знаете из тех, с кем он непосредственно работал в миграционке?
– Знаю, конечно. Только говорить с вами они точно не станут. У них давно носы кверху – только официальному расследованию скажут, при большой необходимости. Но говорить там особо нечего. Если даже ошибаюсь и он стал обходить закон, поверьте, там ничего такого, за что убивают, не было. Не знаю, как в вашей Северной столице, а в нашем городе в этих кругах все про всех знают.
– А по вашему мнению,
– Из-за бабы могли, – вдруг ошарашил собеседник неожиданным предположением.
Варвара Сергеевна напряженно молчала.
– Поговаривали, он с отцом какую-то бабу по юности не поделил. Поговаривали, он обхаживал ту молодую прокуроршу, которая была с Аликом, но никто ничего толком не знал. Он охоч был до вашего пола, но дела амурные не обсуждал даже с товарищами да Марту свою берег… Хорошая она баба – легкая, незлобивая, такая, знаете, с пониманием и с полетом.
– Была.
– Что была? – не понял Никодим.
– Была хорошая.
– Вот как… – присвистнул Никодим. – Значит, и ее вместе с ним?
– Нет, она умерла своей смертью за месяц до убийства Полякова.
Со стороны калитки послышался надрывный всхлип давно не смазанных петель.
– Все так сложилось потому, что к Ромке подключился демон! – К монитору снова приблизились сложенные трубочкой губы.
«Ну все, Остапа понесло…» – с неприязнью подумала Варвара Сергеевна.
– Бывает, в человека входит лярва и начинает им управлять. Лярв много там, где много смерти и много греха. Мы, боевые менты, всегда были в зоне риска. Пока на пенсию не вышел, я о таких простых вещах не думал. А теперь, – Никодим распахнул ворот халата и толстым розовым пальцем ткнул в православный крест на безволосой, похожей на застывший студень груди, – теперь понял: других обмануть можно, себя обмануть можно, а природу обмануть нельзя. – Он перевел палец на потолок. – Его обмануть нельзя… У Ромки глаза стали рыбьи… Слышите меня? Когда он ушел из отдела, у него стали рыбьи глаза – безжизненные, злые. Говорю вам, его погубила лярва.
Скрип гравия под ногами шагающих от калитки становился все громче, и Самоварова, не видя смысла в дальнейшем разговоре, наскоро простилась с Тушинским.
С рыбьими глазами ей доводилось встречаться.
Но на той ее единственной встрече с покойным глаза у него не были рыбьими – они горели живой, настоящей мукой.
Ранним утром, пока Тиграна и остальные члены стаи еще спали, Лаврентий и Лапушка уже сидели у кромки воды.
Первым проснулся Лаврентий и осторожно, чтобы не разбудить других собак, прокрался к выходу.
Не успел растянуться и размять затекшие за ночь косточки, как из лаза показалась Лапушка.
– Нужно делать «собаку лицом вниз», – окинув его еще сонным взглядом, нравоучительно сказала она.
Лаврентий, смущаясь ее присутствия, отошел поближе к воде, но слишком близко подходить опасался – безбрежное пространство чудилось ему неведомым зверем-великаном.
За его спиной скрипнули влажные, остывшие за ночь камни.
– Гляди, залетный, и делай как я.
Найдя местечко посуше, Лапушка сначала улеглась на камни, затем встала и, выпрямив лапки и выгнув спинку дугой, склонила мордочку вниз.
При нежном, розоватом свете утра она была еще прекраснее, чем показалось Лаврентию вчера: шелковая светло-рыжая шерстка, бархатные кисточки на длинных лапках, хитрая лисья мордочка и острые ушки с кисточками.
Проигнорировав предложение, Лаврентий принялся гонять вдоль кромки воды.
– «Кис-кис, Лапушка, я в мягких тапушках» [8], – пропел он услышанную по радио дома у бабки песню.
– Дурак же ты, залетный! – Она разогнула спину. – Сущий ребенок. Как тебя сюда от мамки занесло?
Лапушка насмешливо глядела на него своими шоколадными миндалевидными, словно подведенными, как тушью, глазами, что придавало ее задорному взгляду задумчивую глубину.
– Мамка? – переспросил он и вспомнил про лужу крови – свое первое воспоминание о мире: зыбкое, без четких форм, но намертво впечатанное куда-то в самую его глубину.
Он не знал, как это воспоминание связано с мамкой, он даже слова такого – «мамка» – в бабкином доме не слышал, но девушка с остановки часто звонила кому-то, кого пронзительно и виновато называла «мамой».
– А твоя мамка где? – присев и рассматривая стертые в кровь после вчерашней беготни подушечки лап, вместо ответа спросил он.
– Мамка у нас здесь Тиграна. Она и отругает, и пожалеет.
– А она может стать и моей мамкой?
– А что ты умеешь делать? – Лапушка обошла его и, виляя пушистым хвостом, залезла лапами в воду.
– Лаять немного умею. И гоняться за бабочками.
– Ой, – усмехнулась она, – ты только нашим это не говори! Хочешь остаться в стае, скажи, что умеешь открывать носом помойки, делать жалобные глаза и быстро бегать от безумцев.
– А безумцы они кто? – Лаврентий встал и, довольный ее вниманием, размашисто завилял хвостом.
