Жизнь в Москве, действительно, оказалась оживленнее и напряженнее и веселее. Я нашла много петербургских знакомых и завертелась.
Гарри где-то пропадал, был чем-то озабочен и редко ко мне заглядывал.
Между прочим, он запретил мне петь его "Белую ленточку". Именно - не просил не петь, а запретил и вдобавок очень сердито.
- Как вы не понимаете, что в настоящее время это беззубо, бесстильно и несозвучно.
Между прочим, он несколько раз спрашивал меня, не знаю ли я адреса Володи Каткова. Я приписывала это ревности.
- Он ведь, кажется, на юге у белых? - Ну, конечно. - И не собирается приехать? - Не знаю.
- А здесь никого из их семьи нет? - Нет. Странное любопытство.
Чем, собственно говоря, Гарри занимался - понять было трудно. Кажется, опять что-то продавал или поставлял. Ценно было то, что он время от времени приносил то ветчины, то муки, то масла. Время было очень голодное.
Как-то проходя по Тверской, я вдруг увидела какого-то потрепанного субъекта, который пристально посмотрел на меня и быстро перешел на другую сторону. Что-то в нем показалось мне знакомым. Посмотрела вслед: Коля Катков! Младший брат Володи, товарищ Толи, моей собаки. Почему же он не окликнул меня? Что он меня узнал, было ясно. Но почему бросился от меня бежать?
Я рассказала Гарри об этой встрече. Мой рассказ по чему-то его взволновал:
Как же вы не понимаете - он белый офицер, он скрывается.
- Почему же он здесь? Почему не в армии? - Очевидно, прислан с каким-нибудь поручением. Как глупо, что вы его не остановили! - Да раз он боится быть узнанным? - Все равно. Могли бы предложить ему спрятаться у нас.
Я была тронута Гарри ной добротой. - Гарри, разве вам не было бы страшно прятать у себя белого офицера? Он чуть-чуть покраснел.
- Пустяки! - пробормотал он. - Если встретите его снова, непременно - слышите? - непременно позовите к себе.
Вот так Гарри! Способен на подвиг. Даже больше того ищет подвига.
Лето было жаркое, душное. Баба, торговавшая "из-под полы" яблоками, предложила мне переехать к ней под Москву на дачку. Я переехала.
Гарри изредка заглядывал. Раз как-то привез своих новых друзей.
Это были молодые люди знакомого типа "уайльдовских" кривляк. Лица зеленые, глаза кокаинистов. Гарри тоже нюхал и последнее время изрядно.
Разговоры велись с этими друзьями деловые, коммерческие.
Вскоре после описанных событий явился ко мне наш землячок из Смоленской губернии. Привез от тетки странное письмецо.
- Я это письмо больше двух месяцев в кармане ношу, сказал землячок. - Искал вас в Питере и уже надежду потерял, а тут случайно от одной актрисы вдруг и узнал ваш адрес.
В странном письмеце было следующее: "...Очевидно, письма мои до тебя не доходят. Но теперь деньги, наконец, у тебя в руках, и я спокойна. Муж твой очень мне понравился. Энергичный, и видно, что человек с будущим".
Что все это значит, я абсолютно не могла понять. "Какой муж? Почему спокойна и какие деньги у меня?" Пришел Гарри.
- Гарри, - сказал я. - Я получила письмо от тетки. Она пишет, что спокойна, так как деньги у меня...
Я остановилась, потому что меня поразило его лицо. Он так покраснел, что даже на глазах у него выступили слезы. И вдруг я поняла: это он съездил к тетке и представился как мой муж, а старая дура отдала ему мои деньги!
- Сколько она дала вам? - спокойно спросила я.
- Тысяч около тридцати. Ерунда! Я не хотел, чтобы мы растратили их по мелочам, и вложил их в это автомобильное дело.
- Господин Эдверс, - сказала я. - Во всей этой истории меня удивляет только одно. Меня удивляет, что вы еще можете краснеть.
Он пожал плечами.
- А меня удивляет, - сказал он, - что вы ни разу не поставили себе вопроса - на какие же деньги мы все время живем и на какие деньги смогли выбраться из Петербурга.
- Ну, если это все на мои, так тем лучше. Он повернулся и ушел. Через несколько дней, однако, явился снова, как ни в чем не бывало и еще привел опять своих друзей - двоих из тех, что были в первый раз. Друзья принесли вина и закусок. Один из них очень за мной стал ухаживать. Называли они друг друга должно быть в шутку, "товарищ". Эдверса тоже называли "товарищ". Просили меня спеть. Тот, который за мной ухаживал именно его сейчас называть не хочу - мне понравился. В нем было что-то порочное и замученное, что-то от нашей "зелено-уродливой" петербургской компании. Между прочим, спела "Ленточку": - "На белой ленточке..."
- Мотив миленький, но какие идиотские слова! --сказал Гарри. - Откуда у вас такая допотопная дрянь?
Он, видимо, боялся, что я им назову автора, и скорее переменил разговор.
Дня через три я должна была петь в кафе. Наш антрепренер, увидя меня, очень смутился и пробормотал, что сегодня выпустить меня не может. Я удивилась, но не стала настаивать. Села в уголок. Никто меня как-то не замечал. Только маленькая поэтесса Люси Люкор ядовитым тоном сказала:
- А, Ляля! Вы, говорят, наскоро перекрасили вашу ленточку в красный цвет. И, видя мое недоумение, объяснила: - Вы на днях перед чекистами пели, так ведь не белой же ленточкой вы их угощали. - Перед какими чекистами? Она вызывающе посмотрела на меня. - А перед...
