Собиратель чемоданов полностью

Меткое словечко «саркофаг» сразу же было подхвачено и стало крылатым. Из поэтического символа оно превратилось в ходячее выражение и прочно вошло в лексикон журналистов, политологов и ученых.

Мыслители стали сочинять исследования на тему «Чувство саркофага: его социально-психологические предпосылки и морально-этические следствия», «Саркофаг как архетип», «Проблема саркофага» и т. п. В искусстве, наряду с саркофагом, использовались и другие символы: осажденной крепости, мрачного средневекового замка, лабиринта, тюремной стены, и пр.

Но слово «саркофаг» было самым популярным и оставалось у всех на устах до тех пор, пока двое молодых философов, подвергнув беспощадному критическому разбору все, что ни делалось до них, причем не только в философии, но также в политике, культуре, искусстве, средствах массовой информации и даже суде, не доказали, что саркофаг — это не более, чем фикция, идеологический миф, и что на самом деле никакого саркофага нет, а то, что принято называть саркофагом, — это не более чем надстройка, которую надлежит сломать, и тогда все сразу наладится.

Аргументы они использовали абсолютно неоспоримые и в то же время доступные пониманию каждого.

«Поскольку идеалисты не заняты физическим трудом, им кажется, что они — пуп Чемоданов, а Чемоданы, соответственно, пуп земли, — доходчиво писали младофилософы.[130] — Они думают, что людям снаружи больше делать нечего, как только строить для нас замки, саркофаги и прочее, а питаются они святым духом.

Но тем, кто трудится и создает материальные ценности, сразу видно, что в этой теории все перевернуто с ног на голову. На самом деле снаружи живут точно такие же люди, как и внутри. Прежде, чем писать поэмы о саркофагах, создавать политические теории, философские системы и религиозные культы, заниматься коллекционированием безделушек и прочими бесполезными делами, им, точно так же, как и нам, нужно есть, пить, курить, одеваться и все такое прочее.

Поэтому им, точно так же, как и нам, приходится все время трудиться, наращивая свои производительные силы.

Следовательно, не исключено, что в процессе своей деятельности они совершенно случайно наткнулись на Чемоданы и, исходя из каких-то своих, чисто производственных соображений, соорудили над ними надстройку.

Спрашивается: что в этой ситуации делать нам? Ответ прост: мы должны сказать этим людям, что их надстройка нам мешает, и предложить им ее разобрать. Если они согласятся — превосходно! Мирный вариант всегда предпочтительнее насильственного. Но если они откажутся, что вполне вероятно, — тоже не беда. Тогда мы сами сломаем эту надстройку».

Поскольку опровергнуть это было невозможно, младофилософы сразу приобрели себе массу сторонников. Многие бывшие идеалисты с энтузиазмом последовали за ними, не говоря уж о простых людях, которые сердцем восприняли их правоту. Все сразу увидели, что их учение — это как раз то самое, что сейчас и нужно, что только такой и должна быть настоящая чемоданная философия — не догмой, а руководством к действию. Если старые философы, сидя в своих холодильниках,[131] только объясняли сложившееся положение дел, да и то, как правило, неверно, то эти двое сразу точно указали, что следует предпринять, чтобы изменить все к лучшему.

5. Клавдий[132] сначала тоже, как и все, поддался обаянию младофилософии. Его подкупил ее действенный, боевой дух, а главное — то, что она была четко нацелена на Спасение. Какое-то время ему даже казалось, что учение о надстройке и есть та самая Истина, которую он так упорно искал.