5. — Ты как будто забыл, что ты здесь хозяин, — приветливо сказал Упендра. При этом воздух попадал в отверстия гармошки, и она вторила ему тихими, но грубыми и неприличными звуками. — Входи, не стесняйся. Я рад, что ты мало-помалу начал приобщаться к искусству.
— К искусству?! — Чемодаса задрожал от негодования. Пыльный рулон с грохотом упал и покатился по полу. — К искусству, говоришь? Мало-помалу? — сжав кулаки, он, пятясь, стал надвигаться на Упендру. — А это? — он жестом обвел стены, обильно украшенные портретами чемоданных жителей. — Вот это вот все, по-твоему, — не искусство?!!
Упендра отступил к стене и уперся в нее коленками.
— Видишь ли, — произнес он мягко, но, как показалось Чемодасе, дьявольски язвительно, — не хотелось тебя огорчать, но раз уж ты сам завел речь… В общем, должен тебе сообщить, что все твои портреты — неправильные!
Чемодаса опешил.
— Как неправильные? Что значит — неправильные?
— Очень просто, — ответил Упендра. — На всех этих портретах я изображен вверх ногами.
— Какими еще ногами? Что ты болтаешь? — возмутился Чемодаса. — Где ты здесь видишь ноги? На всех портретах — только твое лицо!
— Совершенно верно, — сказал Упендра. — На всех твоих портретах мое лицо изображено вверх ногами.
— Глупости! — Чемодаса даже немного успокоился, видя, что Упендра, как всегда, несет явный вздор. — Где это ты видел, чтобы на лице были ноги? Ноги бывают только на теле. И, если уж на то пошло, так ты сам сейчас стоишь вверх ногами.
— Ну и что? — невозмутимо ответил Упендра. — Для человека главное — это лицо, а отнюдь не ноги. Что мне за дело до ног? Пускай себе стоят как хотят, лишь бы лицо располагалось правильно, не вверх ногами. Но ты, я вижу, сегодня настроен возражать. Поэтому, если не возражаешь, давай прекратим этот бесполезный спор.
С этими словами Упендра оттолкнулся ногой от стены и медленно, враскачку, как и стоял, на руках, двинулся к выходу.
Чемодаса преградил ему дорогу.
— Погоди. Куда это ты собрался? А работать?
Упендра брезгливо покосился на принесенный рулон.
— Ты имеешь в виду
Вся кровь кинулась в лицо Чемодасе. Он сжал кулаки и, не помня себя от гнева, прокричал Упендре прямо в лицо:
— Это мне решать, как я выгляжу!.. Попрошу мне советов не давать!.. Не хочешь трудиться — так и скажи!.. И нечего тут!..
Упендра удивленно поднял брови. Потом холодно усмехнулся и произнес:
— Ну, что ж, ты меня не удивил. Прощай. И огромное спасибо за готеприимство, — после чего неуклюже повернулся и, раскачиваясь всем телом, зашагал на руках к выходу.
На пороге он задержался и проговорил не оборачиваясь:
— Каждый волен называть искусством все что ему вздумается. Но никто не вправе требовать, чтобы ради того, что ему вздумалось называть искусством, другие жертвовали здоровьем и красотой.
— Ты о чем? — не понял Чемодаса.
— О том, что не мешало бы тебе мыть руки с мылом, прежде чем совать мне в лицо всякую дрянь, которую приносишь с помойки, — сказал Упендра и вышел вон.
6. Дверь осталась открытой и тихо поскрипывала, качаясь на сквозняке.
«Вот и все», — подумал Чемодаса. Он стоял посреди пустой комнаты. Ему казалось, будто у него кружится голова, и будто кто-то чужой незнакомым голосом повторяет и повторяет бессмысленную фразу: «А ножницы остались! А ножницы остались!»
7. В это время Упендра шел по улице. Он еще не привык к новому способу ходьбы, поэтому двигался медленно и осторожно, сосредоточенно глядя себе под руки, чтобы не наступить на стекло. Но некоторое время спустя он обратил внимание на несмолкаемый хохот, сопровождавший его на протяжении всего пути. «Похоже, происходит что-то забавное», — подумал он, поскорее доковылял до ближайшей стенки и, прислонившись, посмотрел вокруг.
Его окружала плотная толпа зевак, которые, тыча пальцами прямо в него, продолжали громко смеяться.
Первую минуту Упендра ничего не понимал. Потом он начал догадываться о причине смеха и наконец понял, кто во всем виноват. Это была последняя капля, переполнившая чашу его терпения. Пинками растолкав зевак, забыв обо всех предосторожностях, он почти бегом устремился к дому Чемодасы. По дороге он несколько раз упал и сильно ушибся, но даже это не заставило его встать на ноги.
Увидев Упендру, неловко взбирающегося на крыльцо, Чемодаса, забыв обо всех обидах, бросился к нему навстречу, но Упендра отстранил его ногой и гневно прокричал:
— Не смей ко мне приближаться, я не желаю тебя видеть! Я все терпел, но есть вещи, которых я не прощаю никому! Я считал тебя другом, а ты, ничтожество, выдал мой секрет!
— Какой секрет? — опешил Чемодаса.