— Ну, знаете, вас не переспоришь, — уже с явной обидой сказал прокурор. — Вы пользуетесь своим возрастом и тем, что мы все вас уважаем, а то бы я вам не так ответил. Но, в конце концов, я тоже не мальчишка! Со стороны это все, может быть, и очень даже занятно. Я, помню, когда был вашим студентом, сам заслушивался. Но попробуйте-ка поработать в таких условиях! В конце концов, я могу прямо сейчас поставить вопрос ребром: либо вы соблюдаете процедуру, либо мы прекращаем слушания и выносим вопрос на референдум. Одно из двух. А в противном случае я ухожу с дожности и слагаю с себя полномочия. Вот так.
С этими словами прокурор сел на свое место и забарабанил пальцами по столу.
— Ну, это мы вам не позволим, Степан Сергеич, — шутливо сказал судья. — Мы вас на эту должность избирали, всенародно и единогласно. Так что трудитесь, оправдывайте доверие.
— Да кому такая должность нужна! — вскипел прокурор. — Это же самая собачья работа! Кто на нее еще пойдет? У нас же вечно так: избирают по принципу «Лишь бы не меня». А я как дурак, тяну уже четвертый срок!
— Вот видите! А вы предлагаете референдум. Вас же снова и выберут. И чего вы этим добьетесь?
— Ну, тогда я не знаю!
— Да не кипятись ты, Чех, — тихо сказала Маргарита Илларионовна. — Продолжай свою речь. Тебя все внимательно слушают.
— Молодец дядя Степа! — восхищенно произнес юный Чемодаса.
— Это вы о ком? — поинтересовался Дмитрий Васильевич.
— О Застежкине. Вы не думайте, он не такой простак, каким представляется. На самом деле ему палец в рот не клади. Между прочим, потомственный судья. Его отца, Соломона Кузьмича тоже неоднократно переизбирали. Он даже родился с судейской мантией, представляете? Его в ней и похоронить хотели, но потом решили все-таки оставить сыну. Как-никак, реликвия.
Между тем прокурор уже снова открыл свою папку и, отыскав нужное место, сначала монотонно, а затем все более и более вдохновляясь, начал читать:
— … Она будет продолжать действовать и дальше, если и мы будем действовать так же, как до сих пор и не примем каких-то принципиальных, решительных мер. Не далее как вчера был принят ряд новых законов, подходящих как раз для этого случая, и я, как прокурор, именем закона, именем Чемоданов и от лица всех чемоданных жителей, требую применить эти новые, более совершенные законы, со всей строгостью…
— Правильно! Так их! Со всей строгостью! — закричали в зале.
— Тише, тише! — сказал судья. — Давайте соблюдать процедуру. Вы же слышали, что Степан Сергеевич сказал. Не надо его перебивать, а то он сложит полномочия, и что тогда? Пускай уж он выступит, а потом будем судить. Продолжайте, Степан Сергеевич.
— А что продолжать? — махнул рукой прокурор. — Сколько бы мы ни судили, а воз и ныне там. Корпорация продолжает действовать, по-прежнему в нее вовлекается большое количество чемоданных жителей, в том числе несовершеннолетних, которые, как признал сам ее руководитель — вы все это слышали, а Маргарита Илларионовна, надеюсь, внесла в протокол, — пополняют ее состав. Вот, у меня здесь так и написано, — он снова обратился к своим бумагам, — «Члены Корпорации Истины оставляют своих родителей, детей, родственников, бросают работу или учебу, не читают газет, не смотрят телевизор, отказались от нормальной жизни, полностью подчинились порядку и условиям нахождения в этой организации, — Прокурор сделал небольшую паузу и оторвал взгляд от текста. — Но здесь возникает законный вопрос: что же это за условия? Быть может, они совсем не так ужасны, как мы думаем? Быть может, нам не стоит так сокрушаться об этих людях? Быть может, мы напрасно о них беспокоимся? Быть может, они устроились не хуже нас с вами, и даже гораздо лучше?..»
Уж это точно! Неплохо устроились! — крикнули из зала.
Судья, бросив опасливый взгляд на прокурора, погрозил залу пальцем.
Не ломайте комедию, Федор Соломонович! У вас есть молоток, — раздраженно прошипел прокурор.
Ах да, забыл!
… и вместо того, чтобы сейчас сражаться за них и требовать справедливого наказания для главных организаторов этого массового психоза, — продолжал прокурор, обращаясь к публике, — не лучше ли нам самим последовать их примеру?
14. В зале поднялась настоящая буря. Судья взялся было за молоток, но прокурор остановил его жестом. Довольный произведенным эффектом, он на этот раз никого не призывал к порядку, а, спокойно дождавшись тишины, снова приступил к чтению:
— «…Итак, посмотрим, что же это за условия? Как следует из материалов дела, которые я внимательно изучил и исключительно на которых, а совсем не на личных своих симпатиях и антипатиях, я и строил свое обвинение, условия эти таковы. В организации проводятся многодневные семинары, в том числе ночные и круглосуточные, сон составляет всего четыре часа в сутки — и это только в среднем, а бывает, как я уже сказал, что и совсем не ложатся. Резко ограничено питание, из рациона почти полностью исключены жиры, белки и углеводы, практикуется так называемое вегетарианство…
— Протестую, — сказал Учитель. — От вегетарианства мы давно отказались.
— Но ведь практиковали?
