— Хочешь поехать в Лондон? Согласишься на мое предложение?
— Да, если еще можно. Мне оно нравится. Но только не сейчас. Немного позже.
— Не понимаю.
— Я думаю, что, может быть… мне бы хотелось немножко пожить здесь… Я хочу сказать… А что будет с домом? Ты его продашь?
— Наверное. Я здесь жить не могу. Ноэль тоже. А Нэнси вряд ли захочет переезжать в Темпл-Пудли. Для нее и Джорджа это место недостаточно престижно.
— Тогда, наверное, будут приходить люди, смотреть дом. Ты сможешь продать его вместе с мебелью гораздо дороже, если в нем будет порядок и если кто-то будет ухаживать за цветами и садом. Я думала, может быть, поживу здесь немного и присмотрю за домом? Буду показывать его покупателям, подстригать газон. А когда дом будет продан, тогда я, скорее всего, приеду в Лондон.
Оливия удивилась:
— Антония, но ты останешься тут совсем одна. Одна во всем доме. Тебе не будет тоскливо и одиноко?
— Нет, не думаю. Это не такой дом. Вряд ли в нем может быть тоскливо и одиноко.
Оливия подумала и пришла к выводу, что идея неплохая.
— Ну что ж, если ты в этом уверена, я думаю, мы все будем очень тебе благодарны. Потому что никто из нас не сможет тут оставаться, а у миссис Плэкетт свои дела. Конечно, еще ничего не решено окончательно, но я думаю, дом будет продан. — Ей в голову вдруг пришла новая мысль. — Кстати, я не поняла, почему ты должна следить за садом. Ведь Данус Мьюирфильд скоро вернется и приступит к своим обязанностям.
— Не знаю, — сказала Антония.
Оливия нахмурилась:
— Я так поняла, что он поехал в Эдинбург ненадолго, просто потому, что у него назначена встреча.
— Да, с врачом.
— Он болен?
— У него эпилепсия. Он эпилептик.
Оливия пришла в ужас:
— Эпилептик? Это ужасно. А мама знала?
— Нет, мы не знали. Он ничего нам не говорил до последнего дня в Корнуолле.
Оливия заинтересовалась. Она никогда не видела этого юношу, и все же то, что узнала о нем от сестры, матери и Антонии, разбудило в ней любопытство.
— Подумать только, какой скрытный. — Антония не сказала на это ни слова. Оливия, подумав, произнесла: — Мама говорила, что он не пьет и не садится за руль, и ты написала в письме то же самое. Наверное, дело было именно в его болезни.
— Да.
— А что произошло в Эдинбурге?
— Он был у доктора, ему сделали сканирование мозга, но компьютер в больнице сломался, и он не смог получить результат. Данус позвонил нам и все это рассказал. Это было в прошлый четверг. А потом он на неделю уехал с приятелем на рыбалку. Он считал, что лучше уехать, чем торчать дома и дергаться.
— А когда он вернется с рыбалки?
— В четверг. Послезавтра.
— К тому времени он уже будет знать результат обследования?
— Да.
— А что будет дальше? Он вернется сюда работать?
— Не знаю. Думаю, это зависит от того, насколько серьезно он болен.
Слушать все это было крайне невесело и безотрадно. Однако если вдуматься, то такой оборот дела вовсе не был для Оливии неожиданностью. Сколько она себя помнила, к маме всегда тянулись какие-нибудь чудаки и неудачники. Она им помогала в меру своих сил, и эта ее душевная щедрость, готовность просто помочь деньгами, выводила Ноэля из себя. Так что он совсем не случайно с первого же взгляда проникся к Данусу Мьюирфильду такой неприязнью.
— Он нравился маме? — спросила она.
— Да. Он очень ей нравился. И она ему тоже. Он нежно о ней заботился.
— Она очень расстроилась, когда узнала о его болезни?
— Очень. Она не за себя испугалась, а за него. Но эта новость и в самом деле была для нас потрясением. Такое не могло присниться и в страшном сне. Нам всем было так хорошо в Корнуолле, мы были на верху блаженства… казалось, ничего плохого просто никогда не может случиться. Это было всего неделю тому назад. Когда умер Космо, я думала, что хуже этого ничего не может быть. Но теперь мне кажется, что у меня никогда в жизни не было таких черных и долгих дней, как в эту неделю.
— Мне очень жаль, что так получилось.
Оливия вдруг испугалась, что Антония заплачет, но, когда та повернула голову и поглядела на нее, к немалому облегчению, увидела, что глаза девушки сухие, а лицо спокойное, хотя и серьезное.
— Ты не должна ни о чем жалеть. Ты радоваться должна, что Пенелопа успела перед смертью съездить в Корнуолл. Она так была счастлива. Думаю, для нее это было возвращением в юность. Она жила полной жизнью, ее энтузиазму и воодушевлению, казалось, не было предела. Она была просто счастлива.
— Знаешь, Антония, она очень тебя любила. Я думаю, во многом благодаря тебе эта поездка оказалась приятной вдвойне.
Антония с душевной болью проговорила:
— Я должна тебе сказать кое-что еще. Пенелопа подарила мне сережки. Сережки, которые оставила ей тетя Этель. Я не хотела их брать, но она настояла на своем. Они сейчас у меня в комнате. Если ты считаешь, что я должна их вернуть…
— С какой стати ты должна их вернуть?
— Потому что они очень дорогие. Они стоят четыре тысячи фунтов. Мне кажется, они должны перейти к тебе, или к Нэнси, или к ее дочке.
