— Слышала, но я думала, мне это кажется. К тому же все перекрывал этот ужасный колокольный звон. Я не плакала, пока не начал звонить колокол, а когда… я сразу поняла, что не смогу этого вынести. Я не могла идти вместе со всеми. Мне так ее не хватает. Без нее все идет из рук вон плохо. О, Данус, она умерла, а я ее так любила. Я хочу, чтоб она была рядом. Я все время хочу…
— Знаю, — сказал он. — Знаю.
Она безутешно рыдала у него на плече.
— С тех пор как ты уехал, все шло ужасно. Хуже некуда. И никого не было…
— Мне очень жаль…
— Я все время думала о тебе. Беспрестанно. А когда услышала, что ты меня зовешь, не могла в это поверить… поверить, что это и в самом деле ты. Я так хотела, чтобы ты был со мной.
Данус ничего не говорил. Антония все еще рыдала у него на плече, но рыдания стихали, пик душевной бури уже прошел. Немного погодя Данус ослабил объятия, и она слегка отстранилась, подняв к нему лицо. На лоб ей упала прядь волос; он отвел ее назад, вынул чистый носовой платок и протянул ей. Он с нежностью смотрел, как она вытерла слезы и с большим усердием, как ребенок, высморкалась.
— Данус, а где ты был? Что случилось? Почему ты не позвонил?
— Мы вернулись в Эдинбург только вчера днем. Рыбалка была очень удачная, и мне не хотелось лишать Родди этого удовольствия. Когда я приехал домой, мама передала мне твое сообщение. Я звонил весь вечер, но ваш телефон все время был занят.
— Он звонит без умолку.
— В конце концов я плюнул, сел в машину мамы и поехал сюда.
— Ты сел в машину, — повторила она, но значение его слов дошло до нее только минуту спустя. — Ты вел машину? Сам?
— Да, я снова могу садиться за руль. И могу напиться до чертиков, если захочу. Я вполне здоров. Я не эпилептик и никогда им не был. Оказалось, что врач в Арканзасе поставил неверный диагноз. Я был болен тогда. Серьезно болен. Но не эпилепсией.
На мгновение ему показалось, что она снова расплачется. Но Антония обвила руками его шею и так крепко обняла, что он думал, она его задушит.
— Данус, милый, это ведь чудо!
Он легонько разомкнул ее руки, но продолжал держать их в своих.
— Это еще не все. Это только начало. Настоящее начало. Для нас обоих. Потому что я очень хочу, чтобы мы всегда были вместе. Я еще не знаю, во что это выльется, и мне нечего тебе предложить, но если ты меня любишь, то, пожалуйста, давай никогда больше не расставаться.
— Хорошо. Не будем расставаться никогда-никогда. — Слезы ее высохли, и она снова стала его любимой милой Антонией. — Мы непременно заведем теплицы для овощей. Не знаю, как и когда, но мы обязательно найдем для этого деньги.
— Я не очень-то хочу, чтобы ты ехала в Лондон и стала фотомоделью.
— Мне и самой этого не хочется. Есть и другие способы заработать. — Неожиданно ей в голову пришла блестящая мысль. — Идея! Сережки тети Этель. За них дадут по меньшей мере четыре тысячи фунтов… Я понимаю, что этого недостаточно, но для начала неплохо. Думаю, Пенелопа не стала бы возражать. Отдавая их мне, она сказала, что я могу их продать, если захочу.
— А ты не хочешь сохранить их как память о ней?
— Данус, чтобы ее помнить, мне не нужны серьги. Мне о ней будет напоминать очень многое.
Пока они говорили, над всей округой плыли звуки колокола. Бом, бом, бом. И вдруг он умолк.
Они посмотрели друг на друга. Данус сказал:
— Нужно идти. Мы должны быть там. Опаздывать нельзя.
— Конечно.
Они встали. Спокойно и быстро Антония привела в порядок волосы, провела пальцами по щекам.
— Заметно, что я плакала?
— Чуть-чуть. Никто ничего не скажет.
Она повернулась к зеркалу спиной.
— Я готова, — сказала она.
Он взял ее за руку, и они вместе вышли из комнаты.
Когда члены семьи вошли в церковь, колокол зазвонил еще громче, где-то уже прямо над головой, заглушая все другие деревенские звуки. Оливия увидела машины, припаркованные возле тротуара, и небольшой ручеек пришедших проститься с Пенелопой людей, устремившийся в покойницкую, а затем по тропинке, петлявшей между древними покосившимися надгробиями.
Бом. Бом. Бом.
Она задержалась на минутку, чтобы перекинуться парой слов с мистером Бедуэем, а затем вместе с другими вошла в церковь. После тепла и солнечного света на нее повеяло холодом, исходившим от каменных плит пола и толстых стен. Как будто она вошла в пещеру. Здесь стоял сильный запах плесени, обычно говорящий о грибке и жуке-точильщике. Но далеко не все навевало уныние: девушка из Пудли хорошо постаралась, и повсюду стояло множество весенних цветов. Церковь, хоть и небольшая, была вся заполнена людьми, и это как-то утешило Оливию, которую всегда угнетал вид полупустой церкви.
