Несколько лет она сохраняла Карн-коттедж за собой, не желая признать, что его нужно продать, что она все равно никогда больше в нем жить не будет. Она сдавала его через агентство жильцам и упорно твердила себе, что когда-нибудь еще вернется. Возьмет детей и покажет им квадратный белый дом на горе, и при нем таинственный сад за высокой изгородью, и вид на залив, и маяк.
Так продолжалось, покуда однажды, когда жизнь стала особенно трудна, из агентства не сообщили, что пожилой супружеской чете приглянулся ее дом и они хотят его купить, чтобы поселиться в нем на старости лет. Люди эти были еще и очень богаты. У Пенелопы с тремя детьми, которым надо было дать образование, с мужем, от которого не только не было помощи, но еще и самого приходилось содержать, просто не оставалось иного выхода, как принять выгодное предложение. И Карн-коттедж был продан.
С тех пор она перестала думать о поездке в Корнуолл. Правда, после продажи лондонского дома заикнулась было раз-другой о том, чтобы поселиться в Порткеррисе в каком-нибудь каменном доме с пальмой, но этому решительно воспротивилась Нэнси, и наверное, правильно. К тому же, надо отдать Нэнси должное, Пенелопа, едва только увидела «Подмор Тэтч», сразу же поняла, что хочет жить только здесь и нигде больше.
И все же… все же хорошо было бы разок, один разок, до «отбоя» съездить в Порткеррис. Остановиться можно у Дорис. Взять бы с собой еще Оливию…
Оливия заехала в открытые ворота. «Альфасад» покатил по скрежещущему гравию, мимо старого покосившегося сарая, исполняющего обязанности гаража и склада садового инвентаря, и остановился у второй входной двери маминого дома. Сквозь стекло в верхней половине двери были видны маленькая прихожая, пол в пластиковых квадратах, плащи и пальто на вешалке, шляпы, надетые на рога потраченной молью оленьей головы, зонтичная стойка из белого с синим фаянса, топорщащаяся зонтиками, тростями и даже двумя клюшками для гольфа. Из прихожей Оливия прошла прямо в кухню, всю наполненную теплым, аппетитным духом жарящегося мяса.
— Мамочка?
Ответа не было. Оливия вышла в зимний сад и сквозь стекло сразу увидела Пенелопу на противоположном краю лужайки — она стояла, прижав к боку пустую бельевую корзину и задумчиво глядя перед собой, а ветер шевелил ее растрепавшиеся волосы.
Оливия распахнула дверь в сад и шагнула через порог на просвеченный солнцем холод.
— Ау!
Пенелопа очнулась, увидела дочь и заторопилась к ней по стриженой траве.
— Дорогая моя!
Оливия еще не видела мать после болезни и внимательно всмотрелась, ища и боясь найти в ее облике перемены. Но она только немного похудела, а в остальном казалась такой же, как всегда, — вид здоровый, щеки разрумянились, молодая, упругая, длинноногая. Хорошо бы не рассказывать ей о смерти Космо, чтобы сохранилось на ее лице это счастливое выражение. Люди остаются живыми, пока кто-нибудь не сообщит тебе об их смерти. Хорошо бы вообще никто не приносил никому таких известий.
— Оливия, как я тебе рада!
— Что это ты там стояла с пустой корзиной в руках?
— Просто стояла, и все. Смотрела. Чудесный день. Доехали благополучно? — Она заглянула Оливии через плечо. — А где же твой друг?
— Вышел у трактира купить тебе подарок.
— Ну, это совершенно лишнее.
Пенелопа на ходу кое-как вытерла ноги у порога и вошла в дом. Оливия вошла следом, закрыла за собой дверь. В зимнем саду на каменном плитчатом полу были расставлены плетеные кресла и табуретки, и на всех сиденьях — выцветшие диванные подушки. Здесь было очень тепло, душно от зелени и влажной земли и нежно пахло цветущими фрезиями, любимым цветком Пенелопы.
— Он просто проявил деликатность. — Оливия швырнула сумку на светлый сосновый столик. — Мне надо тебе кое-что сообщить.
Пенелопа поставила рядом с сумкой бельевую корзину и повернулась к дочери. Улыбка медленно сошла с ее губ, прекрасные темные глаза взглянули встревоженно. Но голос, когда она проговорила: «Оливия, на тебе лица нет», был тверд и ясен, как всегда.
Это придало Оливии храбрости. Она сказала:
— Да, я знаю. Мне только утром стало известно. К сожалению, печальная новость. Умер Космо.
— Космо? Космо Гамильтон? Умер?
— Звонила Антония с Ивисы.
— Космо, — повторила Пенелопа, и лицо ее выразило боль и печаль. — Не могу поверить… Такой славный человек. — Она не заплакала, но Оливия и не ожидала от нее слез, мать не из тех, кто плачет. Она за всю жизнь ни разу не видела Пенелопу плачущей, но румянец схлынул с ее щек, и рука сама прижалась к груди, словно стараясь унять сердцебиение. — Славный, милый человек. Голубка моя! Ах, какое горе! Вы так много значили друг для друга. Как ты?
— А ты-то как? Я боялась тебе сказать.
— Я ничего. Это от неожиданности. — Она слепо протянула руку, нащупала стул и медленно, тяжело села.
Оливия с тревогой посмотрела на нее, окликнула:
— Мамочка?
— До чего глупо. Мне как-то немного не по себе.
— Может быть, глоток коньяка?
Пенелопа слабо улыбнулась, закрыла глаза.
— Прекрасная мысль.
— Сейчас принесу.
— Он стоит в…
