— Рядовая женской вспомогательной службы военно-морских сил. — Он задумался, что бы еще такое сказать матери, чтобы ее успокоить. — Ее отец художник. Живет в Корнуолле. — В трубке снова воцарилось молчание. — У них дом на Оукли-стрит. — Амброз хотел было упомянуть о «бентли», но вовремя вспомнил, что мать никогда не интересовалась автомобилями.
— Мой дорогой, прости, что я не выразила никакой радости, но… ты так молод, и потом, твоя карьера…
— Мама, милая, идет война.
— Знаю, знаю. Уж мне ли не знать.
— Так ты приедешь на свадьбу?
— Да. Да, да, конечно… Я приеду в Лондон на выходные. И остановлюсь на Бейсил-стрит.
— Великолепно. Вот вы и познакомитесь.
— Боже мой, Амброз…
Кажется, она плакала.
— Извини, что огорошил тебя. Но все будет хорошо. — В трубке раздались короткие гудки. — Пенелопа тебе понравится, — повторил он и поспешил повесить трубку, пока мать не попросила опустить в автомат еще несколько монет.
Долли Килинг подержала в руках гудящую трубку и медленно повесила ее на рычаг.
Сидя под лестницей за своей маленькой конторкой и делая вид, что считает расходы, миссис Масспретт не пропустила ни одного слова из разговора матери и сына. Она посмотрела на миссис Килинг с улыбкой, склонив голову набок, как востроглазая птичка.
— Надеюсь, миссис Килинг, новости приятные.
Долли взяла себя в руки, гордо тряхнула головой и изобразила на лице радостное волнение.
— Ах, я даже опомниться не могу. Мой сын женится.
— Прекрасно, поздравляю вас. Как все романтично. Какие они отважные, эти молодые люди. И когда же?
— Прошу прощения?
— Когда произойдет это торжественное событие?
— Через две недели. В мае, в первую субботу. В Лондоне.
— И кто же счастливая избранница?
«Хм, она проявляет слишком большое любопытство, забывается. Надо поставить ее на место».
— Я еще не имела удовольствия познакомиться с ней, — с достоинством произнесла Долли. — Благодарю вас, миссис Масспретт, что нашли меня и позвали к телефону. — И она удалилась в гостиную, оставив хозяйку проверять счета.
Много лет назад пансион «Кумби» был частным домом, и тогда это помещение тоже служило гостиной. В нем был крошечный камин с высокой полкой, выложенный белым мрамором, и множество пухлых кушеток и кресел, обитых белым холстом в красных розах. По стенам развешаны акварели, но так высоко, что и не разглядеть, окно фонарем выходило в сад. После того как началась война, сад зарос сорняками. Мистер Масспретт пытался стричь газоны, но садовник ушел на войну, и цветники и дорожки были в густой траве.
В пансионе жили восемь постояльцев. Четверо из них считали себя цветом этого маленького общества, так сказать, beau monde’ом, и сплоченно держались вместе. Долли принадлежала к этой четверке. Кроме нее, туда входили полковник Фосетт Смайд с супругой и леди Бимиш. По вечерам они играли в гостиной в бридж, сидели в самых удобных креслах вокруг камина, в столовой занимали лучшие столики у окна. Остальным приходилось довольствоваться местами в холодных темных углах, где было очень трудно читать, и столиками в проходе из буфетной. Но эти бедняги были так поглощены собственными печалями, что никому и в голову не приходило их жалеть. Полковник Фосетт Смайд с супругой переехали в Девоншир из Кента. Им было под семьдесят. Полковник почти всю свою жизнь прослужил в армии и потому постоянно предсказывал, что предпримет этот негодяй Гитлер, а также давал собственное толкование тем обрывочным сведениям о секретном оружии и о передвижении боевых кораблей — сведениям, которые появлялись в газетах. Сам он был маленький, смуглый, с колючими усами щеткой, однако восполнял недостаток роста безупречной военной выправкой, командным голосом и строевым шагом. Жена его была вполне бесцветное создание с пушком на голове. Она почти все время вязала, говорила: «Да, душенька» — и соглашалась со всем, что изрекал ее муж, тем самым оказывая всем великую услугу, потому что полковник Фосетт Смайд не терпел возражений, он так разъярялся и багровел при малейшем намеке на несогласие, что, казалось, с ним сейчас случится удар.
Леди Бимиш была и того колоритней. Она единственная из всех не боялась ни бомб, ни танков, ни любого другого оружия, которым нацисты грозили ее уничтожить. Ей перевалило за восемьдесят, была она высока и дородна, с седыми волосами, скрученными в узелок на затылке, и серыми глазами, в которых никогда не таял лед. Она сильно хромала (последствия несчастного случая на охоте, объясняла она замирающим от благоговения собеседникам) и потому ходила, опираясь на тяжелую палку. Когда садилась, то прислоняла палку сбоку к стулу, так что проходящие неизменно спотыкались о нее и падали или больно ударялись голенью. Леди Бимиш с большой неохотой приехала в пансион «Кумби», чтобы дождаться здесь конца войны, согласившись на это только потому, что ее дом в Гэмпшире был реквизирован армией и семья настаивала на переселении в Девоншир. «Отправили в тыл бездельничать, как старого боевого коня», — постоянно ворчала она.
