В обмен на эту информацию я должна была поделиться своей. Я говорила о Клаудии, о Женсе, о своих подозрениях относительно того, что они сделали в прошлом, и о том, что они делали у меня на глазах. Говорила о Йорике – о том, что, по-моему, он собой представляет и какой эффект производит. Последняя часть моих показаний была особенно детальной, потому что, за исключением Веры и меня, все, кому довелось испытать на себе ее воздействие или кто умел ее изображать, в том числе Клаудия и Женс, унесли эту тайну в могилу. Пока я говорила, человек этот только слушал и кивал. Никто ничего не записывал, и я подумала: если бы мои мысли были образами, они повесили бы дополнительную камеру – фиксировать образы.
И когда этот инквизиторский допрос завершился, мне позволили увидеть Веру.
Она была в такой же палате, как моя, но с охранниками при входе. Понятное дело, это не ее охраняли от возможных враждебных действий, а всех остальных защищали от нее. Она была простая девчонка, или, по крайней мере, такой казалась, но ею овладели при помощи Йорика, а Йорик, совершенно очевидно, пока сбивал их с толку. Кроме того, порой неясно, когда именно маска утрачивает свою эффективность, хотя она и может быть повторена вновь. Как бы там ни было, меня пропустили – и она была там. Глаза в пол, смиренная, вся какая-то маленькая, внешне совсем неопасная.
Я на нее взглянула, и у меня возникло странное ощущение «на грани всего сразу» – радости и печали, доверия и сомнения, умиротворенности и тревоги. Этим ощущением, по мысли Женса, пронизаны последние творения Шекспира, где автор старался преодолеть границы между театром и литературой. В частности, мне вспомнилась
Словно подтверждая на деле наше родство, мы одновременно произнесли:
– Как ты себя чувствуешь?
И улыбнулись, не зная, как начать эту трагикомическую сцену.
– Давай ты первая, – предложила я.
– У меня все хорошо. Говорят, что я сплю почти по двенадцать часов в сутки. А ты как?
– Да то же самое. Ты же знаешь – чтобы начать сибаритствовать по полной программе, только-то и требуется, что заболеть.
Я была страшно рада вновь увидеть ее фирменную улыбку.
– Да, но ты не выглядишь больной, – сказала она.
– Хочешь сказать, что я растолстела?
– Вовсе нет – ты все такая же длинная, стройная и…
– И «неотесанная», – докончила я, узнав шутливую фразу, которую часто адресовал мне папа. И меня кольнуло изумление. Я уже не в первый раз задалась вопросом: что на самом деле помнит о родителях Вера, а что в ее познаниях – всего лишь память о моих рассказах? – Не думаю, что удастся растолстеть на той стряпне, которую здесь приносят.
– Это уж точно. – Она теребила край простыни.
Мне не хотелось, чтобы она разволновалась от разговоров о том, что с нами произошло, но Вера – моя сестра, к тому же еще и наживка, как и я: мы привыкли погружать скальпель в самую сердцевину сознания. Так что я подсела поближе и принялась поглаживать ее руку:
– Мне жаль, что так получилось с Элисой… Очень жаль.
Она пожала плечами, но слезы сдержала: по-видимому, хотела показать, что может с этим справиться.
– Ты все помнишь?
– Да. – Она поколебалась. – Это мой провал…
– Нет, ты спасла мне жизнь. И вела себя как настоящий профессионал.
– Я позволила собой овладеть. Попала в ловушку.
– Клаудия оказалась слишком крепким орешком для всех.
Но не в этом заключалась ее главная мука, и, постаравшись сгладить мелкие шероховатости, я, как полная дура, не заметила более серьезной проблемы.
– Знаешь?.. – прошептала Вера. – Сначала я ведь не хотела… стрелять в… в нее…
Я кивнула, думая, что понимаю, что она имеет в виду. «Не хотела стрелять в нее,
– Вера, дорогая, успокойся. – Я обняла ее, увидев выступившие слезы. – Сильная одержимость оставляет свои последствия, ты не должна себя из-за этого корить… Твой псином был склонен
Она отстранилась и подняла на меня удивленные заплаканные глаза.
– «Каждая хорошая наживка»?
Я кивнула:
– Ты и сейчас хорошая, но скоро станешь еще лучше.
– Я не совсем уверена, что хочу продолжать этим заниматься…
