– Итак, любезный брат, вы отказываете мне даже в одном жалком су, на которое я могу купить кусок хлеба у булочника?
– Qui non laborat, non manducet.
При этом ответе неумолимого архидьякона Жеан закрыл лицо руками, словно рыдающая женщина, и голосом, исполненным отчаяния, воскликнул: «Otototototoi!»
– Что это означает, сударь? – изумленный этой выходкой, спросил Клод.
– Извольте, я вам скажу! – отвечал школяр, подняв на него свои дерзкие глаза, которые он только что натер докрасна кулаками, чтобы они казались заплаканными. – Это по-гречески! Это анапест Эсхила, отлично выражающий отчаяние.
И он разразился таким задорным и таким раскатистым смехом, что заставил улыбнуться архидьякона. Клод почувствовал свою вину: к чему он так баловал этого ребенка?
– О добрый братец Клод, – снова заговорил Жеан, ободренный этой улыбкой, – взгляните на мои дырявые башмаки! Ботинок, у которого подошва просит каши, ярче свидетельствует о трагическом положении героя, нежели греческие котурны.
К архидьякону быстро вернулась его прежняя суровость.
– Я пришлю вам новые башмаки, но денег не дам, – сказал он.
– Ну хоть одну жалкую монетку! – умолял Жеан. – Я вызубрю наизусть Грациана, я буду веровать в Бога, стану истинным Пифагором по части учености и добродетели. Но умоляю, хоть одну монетку! Неужели вы хотите, чтобы разверстая передо мной пасть голода, черней, зловонней и глубже, чем преисподняя, чем монашеский нос, пожрала меня?
Клод, нахмурившись, покачал головой:
– Qui non laborat…
Жеан не дал ему окончить.
– Ах так! – крикнул он. – Тогда к черту все! Да здравствует веселье! Я засяду в кабаке, буду драться, бить посуду, шляться к девкам!
Он швырнул свою шапочку о стену и прищелкнул пальцами, словно кастаньетами.
Архидьякон сумрачно взглянул на него:
– Жеан, у вас нет души.
– В таком случае у меня, если верить Эпикуру, отсутствует нечто, состоящее из чего-то, чему нет имени!
– Жеан, вам следует серьезно подумать о том, чтобы исправиться.
– Вот вздор! – воскликнул школяр, переводя взгляд от брата к ретортам на очаге. – Здесь все пустое – и мысли, и бутылки!
– Жеан, вы катитесь по наклонной плоскости. Знаете ли вы, куда вы идете?
– В кабак, – ответил Жеан.
– Кабак ведет к позорному столбу.
– Это такой же фонарный столб, как и всякий другой, и, может быть, именно с его помощью Диоген и нашел бы человека, которого искал.
– Позорный столб приводит к виселице.
– Виселица – коромысло весов, к одному концу которого подвешен человек, к другому – Вселенная! Даже лестно быть таким человеком.
– Виселица ведет в ад.
– Это всего-навсего жаркий огонь.
– Жеан, Жеан, вас ждет печальный конец.
– Зато начало было хорошее!
В это время на лестнице послышались чьи-то шаги.
– Тише, – проговорил архидьякон, приложив палец к губам, – вот и мэтр Жак. Послушайте, Жеан, – добавил он тихим голосом, – остерегайтесь когда-нибудь проронить хоть одно слово о том, что вы здесь увидите и услышите. Спрячьтесь под очаг – и ни звука!
Школяр скользнул под очаг; там его внезапно осенила блестящая мысль.
– Кстати, братец Клод, за молчание флорин.
– Тише. Обещаю.
– Дайте сейчас.
– На, бери! – сказал гневно архидьякон, швыряя ему кошелек.
Жеан забился глубже под очаг, и дверь распахнулась.
В келью вошел человек в черной мантии с хмурым лицом. Прежде всего поразил нашего приятеля Жеана (который, как это ясно для каждого, примостился в своем закутке таким образом, чтобы вволю можно было смотреть и слушать) поистине мрачный вид одежды и лица новоприбывшего. А между тем от всего его облика веяло какой-то вкрадчивостью, но вкрадчивостью кошки или судьи – приторной вкрадчивостью. Он был совершенно седой, в морщинах, лет шестидесяти; он щурил глаза, у него были белые брови, отвисшая нижняя губа и большие руки. Когда Жеан понял, что это, по-видимому, всего только какой-либо врач или судья и что у этого человека нос далеко отстоял ото рта – признак глупости, он отодвинулся подальше в угол, досадуя, что придется долго просидеть в такой неудобной позе и в таком неприятном обществе.
Архидьякон даже не привстал навстречу незнакомцу. Он сделал ему знак присесть на стоявшую около двери скамейку и, помолчав немного, словно додумывая какую-то мысль, слегка покровительственным тоном сказал:
– Здравствуйте, мэтр Жак.
– Мое почтение, мэтр! – ответил человек в черном. В тоне, которым было произнесено это «мэтр Жак» одним из них и «мэтр» – другим, приметна была та разница, какая слышна, когда произносится «сударь» и «господин» и «domne», «domine». Несомненно, это была встреча ученого с учеником.
– Ну как? – спросил архидьякон после некоторого молчания, которое мэтр Жак поостерегся нарушить. – Надеетесь вы на успех?
– Увы, мэтр, – печально улыбаясь, ответил гость, – я все еще продолжаю раздувать огонь. Пепла – хоть отбавляй, но золота – ни крупинки!
Клод сделал нетерпеливое движение.
– Я не об этом вас спрашиваю, мэтр Жак Шармолю, а о процессе вашего колдуна. По вашим словам, это Марк Сенен, казначей Высшей счетной палаты. Сознается он в колдовстве? Привела ли к чему-нибудь пытка?
