– Смотри-ка, Гуинплен! Почти полон двор народу. У входа настоящая давка. Ну и толпа! Хороши Фиби и Винос, им и дела нет. До чего глупы эти цыганки! Что за дурачье живет в Египте! Не подымай занавески. Будь скромен: Дея одевается.
Он сделал паузу, и вдруг послышалось восклицание:
– Как прекрасна Дея!
Это был голос Гуинплена. Фиби и Винос вздрогнули и обернулись. Это был голос Гуинплена в устах Урсуса.
Выглянув из-за занавески, он знаком запретил им выражать свое удивление.
Потом продолжал голосом Гуинплена:
– Ангел!
И возразил уже своим голосом:
– Это Дея-то ангел? Ты рехнулся, Гуинплен. Из всех млекопитающих летают только летучие мыши.
И прибавил:
– Вот что, Гуинплен, ступай-ка отвяжи Гомо. Это будет умнее.
И легкой походкой Гуинплена он быстро побежал по приставной лесенке «Зеленого ящика». Он подражал шагам Гуинплена в расчете, что Дея услышит этот топот.
На дворе он увидел Говикема, которого так занимало все происходящее, что он не мог заняться никаким другим делом.
– Подставь обе руки, – шепотом сказал Урсус.
И насыпал ему целую пригоршню медных монет.
Такая щедрость растрогала Говикема.
Урсус шепнул ему на ухо:
– Останься во дворе, прыгай, пляши, стучи, вой, реви, свисти, ори, бей в ладоши, топай, хохочи, сломай что-нибудь.
Дядюшка Никлс, оскорбленный и огорченный тем, что публика, пришедшая посмотреть на «Человека, который смеется», поворачивала назад и направлялась в другие балаганы на ярмарочной площади, запер дверь харчевни; желая избежать докучных расспросов, он даже отказался торговать в этот вечер напитками. Оставшись без дела из-за несостоявшегося представления, он смотрел с галереи на двор, держа в руке свечу. Урсус: поднеся обе руки ко рту, чтобы его слышал только Никлс, обратился к нему:
– Джентльмен, возьмите пример с вашего слуги: визжите, вопите, рычите!
Вернувшись в «Зеленый ящик», он приказал волку:
– Гомо, вой как можно громче.
И, повысив голос, произнес:
– Слишком много народу. Боюсь, что стены не выдержат.
Винос тем временем ударила в тамбурин.
Урсус продолжал:
– Дея одета. Можно будет сейчас начать. Жалко, что столько напустили публики. Какая уйма их набилась! Посмотри-ка, Гуинплен! Какая сумасшедшая давка! Бьюсь об заклад, что нынче у нас будет самый большой сбор за все время. Ну-ка, бездельницы, принимайтесь за свою музыку! Ступай сюда, Фиби, возьми свой рожок. Хорошо. Винос, колоти в тамбурин. Задай ему встряску, да покрепче! Фиби, стань в позу богини славы. Милостивые государыни, вы, по-моему, недостаточно оголились. Сбросьте безрукавки. Накиньте газ. Публика не прочь полюбоваться на женские формы. Пускай моралисты мечут громы и молнии. Черт возьми, можно себе позволить маленькую нескромность. Больше страсти! Огласите воздух бешеными мелодиями. Трубите, гудите, дудите, трещите, бейте в тамбурины! Сколько народу… Гуинплен!
Он перебил себя:
– Помоги мне, Гуинплен. Откинем стенку.
Тем временем он развернул носовой платок.
– А я пока прочищу как следует нос.
И он энергично высморкался – необходимое приготовление к чревовещанию.
Спрятав платок в карман, он привел в движение систему блоков, заскрипевших как обычно, и откинул стенку фургона.
– Гуинплен, не отдергивай занавеса! Пускай он будет закрыт до начала представления. Иначе мы окажемся на виду у всех. Фиби, Винос, ступайте обе на авансцену. Ну-ка, сударыни! Бум! Бум! Публика у нас подобралась на диво. Самые что ни на есть подонки! Господи, сколько народу!
Цыганки, привыкшие к безропотному повиновению, разместились по обе стороны откинутой стенки.
