Писать ты должен мне теперь на адрес:
Ленинград, ул. Воинова, д. 22/2, кв. 12.
Эпоха дружеских посланий в столетье нашем не модна, но воскресает старина, когда, Альтшулер, ты не с нами. Всё старый дождик здесь идёт и молодого света мало, ах, без тебя, как перед балом, весенних дней пустые залы пусты, как утренний живот. Лежу я задом наперёд внутри красивых непогод и всё шучу, смущая горе, о том, что нет тебя со мной: Альтшулер, Саша, Шура, Боря, ты и небесный и земной, и дождевой ты и навозный, я без тебя как не живу, перстами обрывая розу надежд на вечный рандеву… Когда я медленно стою, топча угрюмые пейзажи, — о чём ты с Галей, Верой, Машей ночное делаешь тю-тю? Что яйца резвые твои? Что твой мизинец в стойке «смирно!»?
Твоё письмо ко мне, как ширма, на коей змей и соловьи, и до беременности сытый сидит японец на ногах и, свой почёсывая пах, гадает, что за ширмой скрыто. Так что же скрыто там, Борис? Ответь, мой милый, без утайки.
Отвесь мои поклоны Гале, как будто вызванный на «бис!»
My dear, мы так давно не виделись, что я решаюсь на эпистолярный вариант нашего приятельства: ибо когда я пьян — мне жаль, что ты трезв, когда я здесь, что ты — там. Здесь сейчас всё в тени, кроме куста жасмина, но и куст жасмина на ¾ в своей тени, хотя жасмином тут и не пахнет. Зато есть предположение, что через Страшный Суд мы уже прошли и каждый получил за свою предыдущую жизнь по заслугам: очевидно, я жил добродетельно, на что указывают висящие надо мной винограды, персики, яблоки и гранаты — фрукты рая, а пленэр столь хорош, что требует за моей спиной палаццо. Вряд ли моё перо будет столь резво, чтобы заманить тебя сюда. Чтобы заманить тебя ходить по жарким странам, пожирать плоды их и неподвижно достигать состояния, которое дервиши именуют халь. Если бы иметь благовония, любимые бабочками, — то в каком окружении можно было бы совершать такое хождение! Я понимаю, что наши мысли не сплести в одну косичку: у тебя, наверно, местные недомогания, у меня «тёмный сад над морем», но всё равно все мы — сиамские близнецы, зачем-то разлучённые. Есть притча о кривом дереве: когда все порядочные были срублены и спилены, учитель сказал: «А не пора ли задуматься о пользе бесполезного?» Возьми в руки нож и вырежь им реальное или нереальное письмо к нам. Ева моя кланяется тебе.
Сколько бы лет заняло моё письмо тебе — годы? жизнь? её же вечную? Позволь, напишу тебе письмо на страницах ста. СТА. Мельц (сейчас сидит здесь, у Альтшулера, который переехал и живёт на Чайковского, рядом с нами, сидит, играя с Альтшулером в шахматы): «Ну, что там Швейк пишет?» (Это мне, в сторону… видно, ход Альтшулера.) Я: «Есть и о тебе слово». Мельц (ворча): «Вот затеяли переписку… (бормоча) непонимание… непонимание…»
Позволь, напишу тебе письмо на страницах, имя которых — уйма.
