— Как сказать, — отвечал Игнатий Галлахер, — здесь все-таки отдыхаешь. И в конце концов, это, как говорится, страна предков, правда? Хочешь не хочешь, а у тебя к ней какое-то чувство, такова человеческая природа… Но ты мне расскажи про себя. Как мне Хоган сказал, ты это… вкусил радостей Гименея? Года два назад, кажется?
Малыш Чендлер покраснел и улыбнулся.
— Это верно, — сказал он. — В мае был год, как я женился.
— Надеюсь, еще не поздно тебя поздравить и всего-всего пожелать, — сказал Галлахер. — У меня не было твоего адреса, я бы непременно поздравил.
Он протянул руку, и Малыш Чендлер пожал ее.
— Правда, Томми, — продолжал он. — Желаю тебе и семейству всяческой радости в жизни, и мешок денег, и чтоб ты не умер, пока я тебя сам не пристрелю. Этого, старина, тебе желает твой друг, твой старинный друг. Ты знаешь это?
— Я знаю это, — сказал Малыш Чендлер.
— А как насчет потомства? — спросил Галлахер.
Малыш Чендлер покраснел снова.
— Один ребенок у нас, — отвечал он.
— Сын или дочка?
— Мальчуган.
Игнатий Галлахер звучно шлепнул своего друга по спине.
— Браво, — произнес он. — Я в тебе, Томми, не сомневался.
Малыш Чендлер улыбнулся, посмотрел смущенно на свой стакан и слегка прикусил нижнюю губу тремя передними детски белыми зубами.
— Я надеюсь, ты до своего отъезда к нам заглянешь на вечерок, — сказал он. — Для жены это будет такое удовольствие. Можно будет помузицировать немного и…
— Страшно благодарен, дружище, — сказал Игнатий Галлахер. — Жаль, что мы пораньше не встретились. Я ведь уже завтра вечером уезжаю.
— Тогда, может быть, сегодня…?
— Страшно извиняюсь, старик. Я тут, понимаешь, с одним малым, кстати, очень неглупый молодой парень, и мы уж договорились пойти перекинуться в картишки. Если б не это…
— А, ну в таком случае…
— Но кто знает? — добавил тактично Галлахер. — Теперь уже лед сломан, на следующий год я, возможно, опять заскочу сюда. Будем считать, это только отсрочка удовольствия.
— Отлично, — сказал Малыш Чендлер, — значит, в следующий твой приезд ты непременно проведешь у нас вечер. Договорились?
— Договорились, — подтвердил Игнатий Галлахер. — Если в следующем году приезжаю, parole d’honneur[69].
— И чтоб скрепить договор, — заключил Малыш Чендлер, — мы сейчас еще примем по одной.
Игнатий Галлахер извлек массивные золотые часы и посмотрел на них.
— Только по последней, ладно? — сказал он. — А то у меня хрендеву.
— Да-да, конечно, — отвечал Малыш Чендлер.
— Раз так, отлично, — сказал Галлахер, — берем по одной как deoc an doruis[70] — так, по-моему, говорят в народе.
Малыш Чендлер сделал заказ. Румянец, что успел подняться к его щекам, прочно укреплялся на них. Ему и в обычное время достаточно было пустяка, чтобы покраснеть; сейчас же он был разгорячен и возбужден. Три виски, хоть и малых, ударили ему в голову, а крепкая сигара Галлахера затуманила ум, потому что он был хрупок и обычно очень воздержан. Такое событие, как встретить Галлахера после восьми лет, оказаться с Галлахером у Корлесса, среди яркого света и шума, выслушивать все истории Галлахера и приобщиться на миг к его бродячей и блистательной жизни, — нарушило равновесие его восприимчивой натуры. Он остро ощущал контраст между жизнью своей и своего друга, и этот контраст ему казался несправедливостью. Галлахер был ниже его по рождению и воспитанию. Он был уверен, что он способен сделать нечто лучшее, нежели все, что его друг сделал или может сделать когда-нибудь, нечто более достойное, чем бойкая журналистика, будь только у него шанс. Но что же ему мешало? Конечно, его несчастная робость! Ему хотелось каким-то образом утвердить себя, показать свою мужественность. Он видел настоящую причину, почему Галлахер отказался от его приглашения. Своим дружеским отношением он просто снисходил к нему, как снизошел и к Ирландии своим приездом.
Бармен принес напитки. Малыш Чендлер двинул один стакан в сторону друга и твердым движением взял другой.
— Кто знает? — сказал он, когда они подняли стаканы. — Когда ты приедешь на следующий год, я, может быть, буду иметь удовольствие поздравлять мистера и миссис Галлахер.
Галлахер, собравшийся выпить, выразительно прищурил один глаз над ободком своего стакана. Выпив, он поставил стакан, причмокнул решительно губами и сказал:
— Вот уж этого можешь не опасаться, Малыш. Я сначала погуляю как следует, людей погляжу и себя покажу, а уж потом буду совать голову в ярмо — если вообще соберусь.
— В один прекрасный день соберешься, — спокойно отвечал Малыш Чендлер.
Игнатий Галлахер полностью развернулся к другу своим оранжевым галстуком и иссиня-черными глазами.
— Ты так думаешь? — спросил он.
— И ты тоже сунешь голову в ярмо, как всякий другой, — заявил Малыш Чендлер, — когда найдешь свою женщину.
Тон его был слегка с нажимом, и он понимал, что выдает себя; но хотя румянец на его щеках все усиливался, он выдержал пристальный взгляд друга. Через несколько мгновений, отведя взгляд, Галлахер сказал:
