Прибежав домой и свалившись прямо в пальто на кровать, долго навзрыд плакала. Я ненавидела себя в эти минуты, считала, что потеряла, упустила самое большое и дорогое. Как поздно пришло прозрение. Я горю желанием учиться.
Прошлое давно забыто. Мне постыдна та, старая моя жизнь. Пусть простят меня те, кому я причинила плохое. Пусть это позднее признание. Но лучше поздно, чем никогда. Сейчас я работаю воспитателем, заочно учусь. Хочется видеть детей всегда счастливыми. А 13 лет — самый трудный возраст. Надо помнить: главное — не проглядеть, главное — не пропустить…
Что же толкает на преступление?
Бездеятельность. У меня дело не дошло до скамьи подсудимых, хотя вполне могло бы дойти. Важно перебороть себя, подавить в себе плохое.
Жизнь удивительна, надо только стараться не портить ее…
Что ж, без сомнения, письмо Лены можно назвать розовым или голубым.
Горестная завязка, драматический конфликт, но конец счастливый.
Хэппи-энд.
Как говорится, дай бог всякому такой развязки.
Можно было бы просто порадоваться за Лену, пожелать ей удачливой судьбы, помахать вслед платочком.
Но дело в том, что хэппи-энд этой истории достаточно нетипичен при типичности всех предшествующих этапов.
Таким образом, история Лены достойна того, чтобы попытаться ее разобрать.
Этапы же Лена называет удивительно отчетливо. Первый она формулирует так: «Отец и мать дали мне в эти годы полную свободу».
Итак — свободу, а годы-то — тринадцать лет.
Помните высказывание пятнадцатилетнего мальчика о родителях — «они знали нас, когда мы были маленькими».
Не противоречит ли это высказывание судьбе Лены?
В тринадцать лет родители предоставили полную свободу поступков, ни о какой опеке речи нет, следовательно, они поняли своего ребенка?
Нет, не поняли, и никакого противоречия здесь нет.
Опека, недоверие к самостоятельности ничуть не менее опасны формальной заинтересованности, а зачастую и просто равнодушия.
И как тут не привести прекрасное высказывание Василия Александровича Сухомлинского, который записал: «Чувства нельзя заменить никакими материальными благами, никаким, даже самым разумным распорядком или режимом. Кроме хорошего коллектива, у ребенка должен быть самый дорогой человек, для которого рождение, развитие, каждый шаг духовной жизни ребенка — высшая радость».
К этому стоит добавить: родительские чувства, находящиеся в состоянии гармонии применительно к разным этапам развития ребенка — ну, к примеру, безудержность родительских ласк в отрочестве должна стать более сдержанной, тактичной, ненавязчивой, — не должны отступать в тень ни на минуту.
В пятнадцать, в семнадцать или в тридцать лет сын или дочь нуждаются в любви и понимании ничуть не меньше, чем в три года. Напротив! И в сорок лет детям нужна близость родительского сердца, родство душ, настоящая близость, которые — увы! — часто растрачиваются к той поре, превращаясь в элементарные человеческие отношения.
Но элементарных отношений между родителями и детьми мало!
В любом возрасте самые взрослые, самые зрелые дети нуждаются в некоем заповедном месте, куда обращены их сердца, их память, их чувства — с надеждой, что в том заповеднике живы и всегда будут жить непреходящие ценности детства, к которым не грех обратиться вновь и вновь, словно окунуться в живой воде. Особенно если взрослая жизнь приносит испытания, проходя сквозь которые нужна, ох как нужна, живительная сила настоящих ценностей.
Но вернемся к «свободе» тринадцатилетней девочки. Обретение это или потеря? Для нее внешне — обретение.
Но это субъективная оценка человека, не вполне и не все знающего о свободе.
В том, что это потеря, она убедится позже, но пока — не будем подталкивать события, — пока она чувствует себя хозяйкой своей судьбы.
Впрочем, сложись иначе ее школьная жизнь — учись она легко, будь она любимицей класса, — дороги в подвал могло бы и не быть.
Могло бы. Однако и это лишь один из множества вариантов. В жизни бывает всякое. Но случилось так, как случилось.
Первый этап — родители дали свободу, забыв о том, что высшая радость для них — «каждый шаг духовной жизни» Лены.
В школе она записная «чайница», пишет в сочинениях сплошную «галиматью», а математика ей просто не дается. И это второй этап.
Школа с дружной помощью родителей открыла для Лены новый путь — путь отторжения от коллектива, прозвище «тупицы», путь к «подобным» ей, где нет унизительного недоверия, нет чувства неравенства.
Поразительно, но факт. Компания подростков, которая собирается в подвале или подворотне, по крайней мере в самом начале, принимает каждого нового подростка с преувеличенным вниманием и доброжелательством. Это потом возникает система «заводил» и «прихлебателей», когда «прихлебатели» обязаны заискивать и пресмыкаться перед верховодами, но поначалу все идет иначе. Диву можно даваться — по какой такой неписаной педагогике подросток, уязвленный в школе и семье — где пользуются педагогикой писаной! — бывает так легко и просто втянут в подвальную компанию.
