Проклятие мое, души моей растрата —эстрада.Я молод был, хотел на пьедестал,хотел аплодисментов и букетов,когда я вышел и неловко встална тальке, что остался от балеток.Мне было еще нечего сказать,а были только звон внутри и горло,но что-то сквозь меня такое перло,что невозможно сценою сковать.И голосом ломавшимся моимломавшееся время закричало,и время было мной, и я был им,и что за важность: кто был кем сначала.И на эстрадной огненной чертевошла в меня невысказанность залов,как будто бы невысказанность зарев,которые таятся в темноте.Эстрадный жанр перерастал в призыв,и оказалась чем-то третьим слава.Как в Библии, вначале было Слово,ну а потом — сокрытый в слове взрыв.Какой я Северянин, дураки!Слабы, конечно, были мои кости,но на лице моем сквозь желвакипрорезывался грозно Маяковский.И, золотая вся от удальства,дыша пшеничной ширью полевою,Есенина шальная головавсходила над моею головою.Учителя, я вас не посрамил,и вам я тайно все букеты отдал.Нам вместе аплодировал весь мир:Париж и Гамбург, и Мельбурн и Лондон.Но что со мной ты сделала — ты рада,эстрада?Мой стих не распустился, не размяк,но стал грубей и темой, и отделкой.Эстрада, ты давала мне размахи отбирала таинство оттенков.Я слишком от натуги багровел.В плакаты влез при хитрой отговорке,что из большого зала акварельне разглядишь — особенно с галерки.Я верить стал не в тишину — в раскат,но так собою можно пробросаться.Я научился вмазывать, врезать,но разучился тихо прикасаться.И было кое-что еще страшней:когда в пальтишки публика влезала,разбросанный по тысячам людей,сам от себя я уходил из зала.А мой двойник, от пота весь рябой,стоял в гримерной, конченый волшебник,тысячелик от лиц, в него вошедших,и переставший быть самим собой.За что такая страшная награда,эстрада?«Прощай, эстрада…» — хрипло прошепчу,хотя забыл я, что такое шепот.Уйду от шума в шелесты и шорох,прижмусь березке к слабому плечу.Но, помощи потребовав моей,как требует предгрозье взрыва, взлома,невысказанность далей и полейподступит к горлу, сплавливаясь в слово.Униженность и мертвых и живыхна свете, что еще далек до рая,потребует, из связок горловыхмой воспаленный голос выдирая.Я вас к другим поэтам не ревную.Не надо ничего — я все отдам:и славу, да и голову шальную,лишь только б лучше в жизни было вам.Конечно, будет ясно для потомков,что я – увы! – совсем не идеал,а все-таки — пусть грубо или тонко —но чувства добрые я лирой пробуждал.И прохриплю, когда иссякших сил,наверно, и для шепота не будет:«Простите, я уж был, какой я был,а так ли жил — пусть бог меня рассудит».И я сойду во мглу с тебя без страха,эстрада…1966
