Знаменитый роман мастера «гротескного реализма» Юрия Полякова «Гипсовый трубач» не имеет аналогов в современной отечественной словесности ни по занимательности, ни по жанровому своеобразию, ни по охвату тем. Эта «ироническая эпопея», как назвали ее критики, соединяет в себе черты детектива, любовной истории, психологического романа, социальной сатиры, а изобилием блестящих вставных новелл напоминает «Декамерон». Как всегда, автор увлекает читателя виртуозно закрученным сюжетом, покоряет яркими и сложными характерами героев, восхищает отточенным ироническим стилем, поражает неожиданными метафорами и афоризмами, волнует утонченной эротикой.Во вторую книгу вошли третья и четвертая части романа – «Мужелюбица и Мужелюбница» и «Пир побежденных», а также эпилог, связывающий в узел все многочисленные нити повествования и названный автором «Конец фильма». А завершает том подборка «Так говорил Сен-Жон Перс». Это полюбившиеся читателям авторские афоризмы, извлеченные из текста иронической эпопеи.
© Поляков Ю.М.
© ООО «Издательство АСТ», 2025
Утром жизнь Кокотова не имела никакого смысла.
«Почему? Почему? Ну почему же?!» – тяжелым клювом бил в висок черный дятел отчаяния.
Автор «Преданных объятий» лежал на кровати и, страдая, размышлял о том, что клочок серебряной новогодней канители – это, пожалуй, теперь единственная радость, оставленная ему судьбой. От постельного белья глумливо веяло дорогими запахами Натальи Павловны.
А ведь все так славно, так легко начиналось! Окутывая замерзшую даму предусмотренным одеялом, писодей несколько раз рискованно прикоснулся к ее дрожащему телу, одетому во все пионерское, и не почувствовал явных возражений. Даже наоборот. Она лишь воскликнула с деланым негодованием: «Ах, какие у вас все-таки нахальные руки!» Потом Обоярова вынула фляжку, и они быстро ее осушили, пытаясь согреться коньяком. Тщетно: вечер был такой холодный, что из румяных уст Натальи Павловны вился легкий парок, казавшийся в свете луны космически отчетливым и угловатым. Однако, не согрев, коньяк сообщил телу веселую вседозволенность, и Кокотов начал деликатно теснить захмелевшую даму в глубь беседки.
– Нет-нет, пойдемте домой! – запротестовала она. – Я замерзну, заболею, умру – и все достанется Лапузину!
Забрав с перил фаянсового трубача и подхватив бывшего вожатого под руку, Обоярова увлекла его к особняку, смугло белевшему в полутьме. По пути она весело сообщила, что звонок Скурятина волшебно преобразил всю Краснопролетарскую прокуратуру. А ведь еще недавно там просто смеялись над ее жалкими поисками справедливости и настойчиво советовали, намекая на могучие связи Лапузина, принять его унизительные условия. То есть остаться ни с чем, за исключением скромной «двушки» на Плющихе, купленной еще дедушкой. А тут вдруг прокурорские дружно возмутились постыдным поведением директора Института прикладной генетики, бросившего верную жену без средств к существованию. Наталья Павловна рассказывала все это живо, в лицах, с юмором, со множеством точных, неожиданных деталей, вызывавших у писателя теплую литературную зависть. Слушая, Андрей Львович осторожно думал о том, что провести оставшуюся жизнь рядом с такой веселой, артистичной и, наверное, очень чувственной женщиной – это и есть настоящее счастье.
– Ай-ай-ай! – покачала головой Обоярова, изображая межрайонного прокурора Гамлета Отелловича. – Разве это мужчина?! Нет, не мужчина! В Армении так никто не делает. Женщина – это мать, и обижать ее нельзя…
Явно огорченный тем, что придется возвращать деньги Лапузину, он несколько раз прошелся по просторному кабинету, грустно поглядывая на большую фотографию затурканного Арарата, потом задумчиво постоял возле сувенирной щепки Ноева ковчега, хранящейся под стеклом, затем вернулся в кресло и по селектору поручил своему заместителю Камаллу Исмаиловичу срочно выяснить, каким же образом все имущество разводящихся супругов оказалось оформленным на бывшую жену Лапузина, его взрослых детей от первого брака и даже тетю, проживающую в Калининграде.
Кабинет Камалла Исмаиловича оказался поменьше, зато был застелен бухарскими коврами ручной работы. В углу, на резном столике, возвышался изящный серебряный кальян, точно змеей обвитый тонким курительным шлангом. Заместитель угощал гостью зеленым чаем из антикварных пиал и засахаренными фруктами, сердечно расспрашивал о жизни, уверял, что у него на родине так не поступают даже с третьей, давно не посещаемой женой. Шариат в этом смысле, объяснял он с врожденной азиатской улыбкой, гораздо гибче и справедливее брачного законодательства России. Когда-нибудь русские это поймут и встанут на верный путь, указанный пророком Мухаммедом. В конце концов он отвел пострадавшую Наталью Павловну к своему заместителю Доку Ваховичу и поручил разобраться.
Доку Вахович, молодой джигит в костюме от Версаче…
– А как вы догадались, что от Версаче? – игриво спросил Кокотов, поглаживая складки ее короткой юбочки.
– Он забыл срезать с рукава фирменную нашивку. А может, у них так принято, чтобы весь аул знал и гордился! – ответила бывшая пионерка и шлепнула Кокотова по руке.
…На голове у Доку Ваховича была мерлушковая папаха, стоившая не меньше Версаче.
– А это откуда вы взяли? Он забыл срезать ценник? – поддел обиженный писодей.
– Нет. Нас с Федей одно время крышевали чеченцы, и в горных шапках я разбираюсь. Не сбивайте меня, пожалуйста!
