Архипелаг в огне (роман, перевод С. Викторовой, С. Шлапоберской) Робур-Завоеватель (роман, перевод Я. Лесюка, Е. Шишмаревой) Север против Юга (роман, перевод под редакцией Р. А. Гурович.)
Восемнадцатого октября 1827 года, около пяти часов вечера, небольшое левантское судно, держась круто к ветру, стремилось до наступления темноты достигнуть гавани Итилон, лежащей у входа в Коронский залив.
Гавань эта - Гомер называл ее Этил - расположена в одном из трех глубоких вырезов, образованных Ионическим и Эгейским морями, благодаря которым Южная Греция напоминает своими очертаниями лист платана. На этом подобии зубчатого листа и раскинулся древний Пелопоннес - современная Морея. Первый из этих вырезов - Коронский залив - заключен между Мессинией и Мани; второй залив - Марафонский - широким полукругом врезается в побережье суровой Лаконии; третий - Навплийский - отделяет Лаконию от Арголиды.
К самому западному из них - Коронскому заливу - и относится гавань Итилон. Она притаилась в глубокой выемке среди скал отрогов Тайгета, этого хребта Манийского края, которые окаймляют восточный берег неправильной по форме бухты. Надежные стоянки, удобный фарватер, прикрывающие Итилон возвышенности делают эту гавань одним из лучших убежищ на побережье, где вечно бушуют средиземноморские ветры.
С итилонских пристаней нельзя было разглядеть приближающееся судно, которое шло в крутой бейдевинд против довольно свежего норд-норд-веста. Корабль еще отделяло от берега расстояние в шесть-семь миль. Хотя погода стояла очень ясная, даже верхушки самых высоких парусов и те едва вырисовывались на освещенном горизонте.
Но если снизу никто не мог бы различить корабль, то он был хорошо виден сверху, с гребней скал, господствующих над селением. Итилон возвышается амфитеатром на крутых обрывах - неприступном подножии акрополя древней Келафы. Над селением виднеется несколько старых башен - руины, не столь древние, как те любопытные развалины храма Сераписа, чьи ионические колонны и капители еще и поныне украшают итилонскую церковь. Недалеко от этих башен стоят две-три полузабытые часовенки, где церковные службы совершают простые монахи.
Здесь уместно объяснить, как надо понимать слова «церковные службы», а также, что представляют собою мессинские монахи, именуемые «калугерами». Кстати, один из них только что вышел из часовни и может быть описан с натуры.
В те времена религия в Греции еще оставалась своеобразной смесью языческих легенд и христианских догматов. Нередко верующие почитали античные божества как святых новой религии. Даже теперь, как отмечает г-н Анри Белль, они «отождествляют полубогов с апостолами, духов долин с ангелами рая и не делают различия между сиренами, фуриями и богородицей». Отсюда и берут начало некоторые странные обряды и нелепые обычаи, а духовенство зачастую только мешает верующим разобраться в хаосе полуязыческих, полухристианских воззрений.
В первой четверти XIX века, - действие нашего повествования начинается лет пятьдесят назад, - священники эллинского полуострова были особенно невежественны, а монахи, ленивые, недалекие и угодливые, не могли, разумеется, благотворно влиять на суеверное население, с которым держались на равной ноге.
И пусть бы эти калугеры были только невежественными! Но в некоторых областях Греции, особенно в глухих местностях Мани, монахи эти - выходцы из низов - невероятные попрошайки, по натуре и по необходимости, мастера выклянчивать драхмы у сердобольных путешественников, тунеядцы, у которых только и дела было, что подсовывать богомольцам для лобызания какой-нибудь захудалый образок да поддерживать в нишах огонь лампад, зажженных перед иконами, доведенные до отчаяния скудостью доходов, получаемых от десятины, исповедей, похорон и крестин, не гнушались исполнять обязанности дозорных - и каких! - состоящих на жалованье у жителей побережья.
Вот почему итилонские моряки, лениво лежавшие, по своему обыкновению, на берегу, подобно лаццарони, которые минуту работают - час отдыхают, разом вскочили, увидев, что их приятель-калугер, возбужденно размахивая руками, быстро спускается к селению.
Это был человек лет пятидесяти - пятидесяти пяти, очень толстый, вернее тучный, как все бездельники; его лукавая физиономия отнюдь не внушала доверия.
- Эй, отче, что там стряслось? - крикнул один из моряков, подбегая к монаху.
Итилонец сильно гнусавил (как видно, он на собственный лад поклонялся Венере не менее усердно, чем певец любви Овидий Назон); он изъяснялся на маниотском наречии - такой мешанине из греческого, турецкого, итальянского и албанского языков, какая могла возникнуть разве только при Вавилонском столпотворении.
- Уж не захватили ли солдаты Ибрагима вершин Тайгета? - спросил другой моряк, сопровождая свои слова беспечным жестом, свидетельствовавшим о весьма умеренном патриотизме.
- Только бы не французы, в них мало проку! - отозвался первый итилонец.
- Они друг друга стоят, - вмешался третий.
