И не заметил, как передо мной появилась миловидного обличья женщина в строгом, сшитом в перворазрядном ателье пальто, в крепких хромовых сапожках. Она была плотно сбита, подобрана, от всей ее ладной фигуры веяло энергией и властолюбием. И лишь глаза — круглые, голубоватого отлива — пугали отсутствием мысли.
Все это я успел заметить, пока размыкались ее без преувеличения алые, никогда не знавшие помады уста. Голос женщины оказался под стать глазам — с металлическим оттенком.
— Здравствуйте. Начальник облсельхозуправления Солодова Сидора Архиповна. — Рукопожатие энергичное, крепкое. — Я, кажется, поспела вовремя.
— Да, начали.
— Вижу. Но придется прекратить. — Из пухлого портфелика извлекается тоненькая книжица. — Вот, познакомьтесь.
Она протянула инструкцию, — никакого безотвального рыхления: глубокая пахота с оборотом пласта. Так и прописано — черным по белому. И утверждено. Я стою, оглушенный, а голос с металлическим оттенком требует:
— Соберите механизаторов. Здесь. Я проведу инструктаж.
— Воля ваша...
Люди слушают Солодову с любопытством.
Я пытаюсь объяснить начальнику суть дела, но Сидора Архиповна остается неподатливой, как кремень.
— Послушайте, я много лет работаю в сельском хозяйстве республики и, поверьте, кое-что смыслю в новейших методах агротехники.
— Понимаю, но посоветоваться с землей тоже бывает иной раз полезно, — говорю я и уже не могу сдержать неприязни.
— Я во всех областях истоптала землю собственными ногами. Знакома со всеми зонами. Терентий Мальцев — горе-экспериментатор. Неужели вы этого не видите. Словом, перестраивайтесь.
Она вложила инструкцию в портфелик, щелкнула замком. Я обратил внимание, какие у нее красивые, маленькие, собранные руки.
Да, Сидора Архиповна создана лишь давать указания, писать директивные инструкции. Поговорить, посоветоваться с народом, в ее понимании — зря потерять время. Трудно таким людям на свежем ветру, трудно. Их знобит, болезненно оттаивают души. В смелом суждении, в рискованном совете они усматривают подрыв своего авторитета и пугаются. И строжатся, не замечая того, или не желая замечать, что жизнь давно обогнала их...
У меня пропадает охота вести агрономическую дискуссию с начальством, которое я перестал уважать. Тоже с металлом в голосе я говорю:
— Терентий Мальцев живым делом занимается. — И к трактористам: — По машинам, ребятушки, за дело. Время не ждет.
— Только через мой труп! — выпрямилась Солодова и пухлые ее щеки побелели.
— Как вам будет угодно.
— В таком случае, до встречи в области.
И, действительно, дня через два после этого случая меня вызвали в область. Разговор состоялся короткий и не совсем приятный для меня. Надо было бы возражать, доказывать свою точку зрения, а я вдруг замкнулся угрюмо — делайте, мол, как вам заблагорассудится. Живет во мне такое дурное гордое самолюбие — не переношу окриков. Оскорбляют они меня. От ласкового слова готов горы перевернуть. От крикливой угрозы замыкаюсь — плеткой не перешибешь. Глупо, нелепо. А сколько огорчений и бед претерпел я в жизни из-за своего характера. Иногда и во вред делу оборачивалось, за которое болел душой. А вот поди ж ты. «Не оправдал доверия, — записали мне. — Занимайся садом!» — и отстранили от должности. Я было хотел решительно отказаться от такой милости, но с садом расстаться не мог.
Вернулся в совхоз. Трактористы мои чертыхаются: они успели поднять свыше пяти тысяч гектаров и их за ослушание оштрафовали.
Ефим, выслушав мой рассказ, снял очки, платком протер стекла и с укоризной сказал:
— Бороться надо, Сергей Афанасьевич, а не замыкаться в собственной скорлупе.
«И этот туда же — учить!» — рассердился я и на все лето уехал к Кудай-Кулю, славному озеру, невдалеке от которого ранней весной мы с Дожей разбили десять гектаров сада. Как я уже обмолвился, я хотел вовсе покинуть совхоз, но удержали яблоньки. Не дождавшись первых плодов, садовнику невозможно расстаться с местом, где он посадил деревца. Невозможно! Так они и удержали меня — на радость и беду. Впрочем, радость, беду ли приносят друг другу люди, с которыми ты живешь, близко общаешься, их жизнь неотвратимо входит в твою жизнь. К ним, к людям нашего Новопетровского совхоза, я привязался. Одних успел полюбить, другие вызывали уважение, третьи — интерес. Они удержали меня на месте. Исахметовы со своими детьми — Алмой и Игорем, Ефимушка, Батен, супруги Якубенко, Лиля, Дожа. Ну, и яблоньки, конечно.
Да, я собрался к Якубенко поговорить о случае с Ефимом Моисеевым. Я уже был в их доме. Вскоре после выхода из больницы, когда мне нежданно-негаданно предложили поехать в Новопетровский совхоз временно заменить директора: прежний срочно вылетел в Алма-Ату, где ему предстояла какая-то очень сложная операция.