И места и дата — все совпадало с пребыванием в тех местах 8-й гвардейской Панфиловской дивизии, в которой я служил тогда. Но Трехсвятская называла другую дивизию, и, честно признаться, желание пойти к ней, едва возникнув, начало угасать. Дома я перечитал письмо, и оно снова возбудило интерес. Я написал Трехсвятской.
«Рада буду познакомиться с вами», — скоро ответила она. И ни намека, что служила в Панфиловской дивизии.
Прошло много дней, пока я собрался пойти к Майе Григорьевне. Наконец, поехал в Малую станицу по указанному адресу. Но и там, найдя нужную улицу, я не сразу решился войти в дом под номером 23, а долго бродил по тихим переулкам, заглядывал в магазины на шумном тракте, стоял у газетных киосков... Теперь я понимаю, что тогда я еще не был готов к встрече и бродил по Малой станице в надежде что-то сделать для задуманной вещи.
Пора. Я беру в киоске томик повестей Казакевича в зеленом переплете. Пора. Улицу перебегает девочка лет девяти, она за руку ведет подвыпившего папу, судя по мазутным пятнам на комбинезоне, тракториста. Пора. За спиной я слышу легкие торопливые шаги, прерывистое дыхание.
— Сюда, в калитку, — говорит мне высокий юноша.
«Он знает о моем приходе. Наверное, сын», — решаю я и стараюсь запомнить облик юноши. Непроницаемое веснушчатое лицо, в движениях — решительность, деловитость и предупредительность.
— Вот сюда проходите. — Он вводит меня в просторную столовую и громко зовет: — Мама, к тебе! — и незаметно исчезает.
Женщина появилась неслышно, в цветастом халате до пят. Волосы у нее густые, волнистые, с проседью, коротко подстрижены. На лбу и на шее — следы ранений. И губы, крупные, в шнурочках шрамов.
— Трехсвятская, — протянула она руку.
Так мы познакомились. Не вдруг Майя Григорьевна решилась рассказать о себе, не вдруг...
Про женщину говорят: живуча как кошка. Я в этих словах не нахожу для себя ничего обидного. Да, мы, женщины, подчас бываем выносливее, сильнее мужчин. Например, в несчастье... или в ожидании.
Поймите правильно: есть ожидание и ожиданьице. Мое ожидание живет во мне, когда я работаю, смеюсь, плачу, болею, но действую. Стоит присмиреть, и ожидание начинает умирать. Деятельность питает его; в свою очередь, ожидание двигает мою деятельность...
В тот год в Испании началась война.
Володя ушел добровольцем. По паспорту мой муж Феоктист, но называл себя Володей.
Все его звали Володей. Это имя для него стало настоящим. Вот и сына мы назвали Володей. В нашем доме появилась большая карта Испании. Вскоре мы знали наизусть названия рек, местечек, городов и перевалов, даже характер испанцев, и они стали нам близкими, родными.
Муж не писал. Нельзя было. Я ждала. И гордилась Володей, потому что знала, какой духовной вершины достигли наши люди. Ожидание не обмануло меня: проводила я молоденького артиллерийского командира, а встретила человека, который многое увидел...
Великая Отечественная война застала Володю в Прибалтике.
В те дни никто не мог сидеть дома. Не могла и я, пошла в военкомат. В Алма-Ате формировалась дивизия, которой командовал генерал Панфилов. Меня послали в зенитный дивизион медицинской сестрой. В Крестцах (есть такое местечко в Новгородской области), куда прибыла наша дивизия в конце августа сорок первого года, мы находились далеко от линии фронта. Наш помкомвзвода Дзюба налег на муштру. «Рясь, два, три!» — с утра до вечера разносился по самодельному плацу его твердо поставленный голос. Он был лысый, рослый, плотный, гимнастерка лопалась на крутых плечах, а голенища — на толстых икрах. Дзюба белозубо улыбался, его серые маленькие глаза постоянно что-то высматривали.
Почему-то у меня сразу возникла неприязнь к Дзюбе, и я побаивалась его.
Стояла погожая осень с багрянцем на листве и грибной сыростью на забытых тропах. Помню, после занятий я пошла в лес набрать букет из пестрой листвы, гроздей калины, хвои. У Володи был день рождения, и я хотела обрадовать его этим букетом на расстоянии. Вот я и пошла в лес. Наломала радужный сноп и присела на поваленное бурей дерево, чтобы уложить веточку к веточке. Увлеклась, и вдруг затылком почувствовала — кто-то остановился рядом. Подняла голову — Дзюба. Белозубая улыбка.
— Слышала приказ: в лесу «зеленые» орудуют, поодиночке ходить запрещается? — и сел рядом на обросшее мхом дерево. Сел близко, касаясь меня.
Я отодвинулась. Дзюба как бы и не заметил моего протеста, вновь коснулся меня.
— Смешно: цветочками-бутоньерками интересуешься...
— Почему смешно? — удивилась я.
— Война, птаха, война. Она шутки шутить не любит. А человек так скверно устроен: живет на земле один раз. Был и нету. Пока не поздно, надо брать от жизни все натурой.
— Я и беру.
Он усмехнулся, подбросил на ладони несколько веточек.
— Травка-муравка... Не то, не для фронтовой обстановки. Теперь надо брать натуральные наслаждения.