— Ты-то зачем? Тебе, слышь, не начислено. Замер работы не произведен. Вник?
— Я не за деньгами, Степан, я по делу. А ты сегодня за кассира?
— А-а, кто заболел, кто в отпуску, — тянет Якубенко, продолжая ловко отсчитывать рубли, пятерки, червонцы.
Я прохожу в дальний угол, чтобы не мешать. Недобрым взглядом провожает меня Лиля. (Сейчас все на уборке — даже секретари директоров!) Она почему-то недолюбливает меня. Скорее всего, злится на меня за то, что я, по ее убеждению, способствую дружбе Ефима и Алмы. Понимает, что тут невозможно ни способствовать, ни противостоять, а вот думает так и злится.
Хлопает дверь. Своей энергичной, размашистой походкой Ефим устремляется к столу и все от него отстраняются: парень густо посыпан снегом, окутан сырым холодом. Он, видимо, плохо различает предметы, потому что толстые стекла его очков запотели.
— Это, слышь, снег? — изумляется бухгалтер.
— Собственной персоной — снег, Степан Митрофанович! — соглашается Моисеев.
— Где тебя, чертяку, носит? До белых мух задержал. Распишись, получи.
— Извините, — протер очки Ефим. — Извините, с вашей пахотой и сверхранними посевами.
Якубенко озлился.
— Ты кто, чтоб демобилизовать против директивных указаний района и области? Молчать, молокосос!
Ефим молчит, опешив. Зато Лиля бледнеет и неожиданно налетает на бухгалтера.
— Не смейте кричать! Мы вам не крепостные и вообще... — голос ее срывается.
Валентинкина закрывает лицо руками и беспомощно опускается на скамью рядом с Якубенко.
Тот удивленно дыбит брови, как бы не узнавая Лилю, но поднять голос против личного секретаря директора в неподобающем месте не решается. Собрав ведомости, роняет:
— Теперь мое дело сторона. Потому — предупредил. Бывайте здоровы. — Он нахлобучивает брезентовый капюшон и при всеобщем молчании уходит.
Ефим трубкой сворачивает деньги, сует в карман, из которого торчат концы ветоши, делает грустно-комическое лицо и, подражая сестре Райче, протяжно говорит:
— Скатертью дорога-а-а.
— Будет тебе скатерть к утру, — раздается низкий басок. — Навалит снегу по маковку.
— Не ко времени распогодилось, — хмурится Ефим.
— Бултыхайся, как щенок в море, — тянет сонный девичий голосок.
— Не в том дело, — возражает Лиля. — Жалко, народное добро.
— Мы тоже народ, — язвит басок. — Прежде всего нас беречь надо.
— Посмотрите, какой нежный фрукт, — смеется Лиля, и ее лицо становится обольстительным.
Я вижу, как у Ефима розовеют щеки. Ему бы улыбнуться девушке, а он хмурит брови.
— Честно говоря, не до смеху, ребята.
— Какие тут смешки: накрылась наша пшеничка.
— Хватит зубоскалить, — обрывает обладателя баса Ефим.
— А что ты предлагаешь?
— Решительно ничего нового, — почти скучно говорит Моисеев: — Продолжать уборку. То есть — по машинам! — И замурлыкал фальшивым голосом: «Нам не страшен серый волк, рыжий лев, белый снег!» Наши взгляды встречаются. — Сергей Афанасьевич!.. Сколько лет, сколько зим не виделись, а поговорить, что называется, некогда. Не та погода. Кстати, как вы считаете, — продолжать уборку или повременить?
Я понимаю: его взволновало милое личико Лили и он вовсе не нуждается в моей поддержке. Однако молодые люди притихли и рассматривают меня, как диковинный экспонат на выставке. И я говорю:
— Ты сам знаешь — продолжать.
— Благодарю, — улыбается Ефим, нахлобучивая ушанку на свои кудри.
— Но я на вашем месте, — заключаю я под неприязненным взглядом Лили — все силы, всю технику бросил бы на подборку и обмолот валков в урочище Егенды. Саймасай рассказывал, там столько снегу наносит — шагающим экскаватором за год не вычерпать.
— А хлеб выдался налитой, ядреный, — поднимается бас и зачем-то расстегивает свой ватник.
У Лили теплеет взгляд.
— Что ж, Ефим, раздумываешь, — пошли.
Моисеев топчется в нерешительности, потом обращается ко мне:
— Сергей Афанасьевич, дайте мотоцикл. Надо обежать все агрегаты, ребят предупредить. Можно, а?
Глазами я отвечаю: «Пользуйся, какие там разговоры, я сяду за руль грузовика». Ефим срывается с места, исчезает. Общежитие пустеет. Мне тоже нечего здесь делать.
На грузовике я в числе первых попадаю в урочище Егенды. Тут, как по створу реки, пронзительно свищет ветер, набирает силы и вот-вот начнет ворошить, ломать валки. Но уже, тараня ночную темень пучками света, делают заходы комбайны с подборщиками. Выравниваются. Зачадили, как фабричные трубы. Рокот моторов да посвист ветра. Ни смеха, ни девичьих голосов. Все поглотила забота — убрать, обмолотить егендинский хлеб. Замешкайся — и через считанные часы снежные сугробы вздыбятся белыми мавзолеями над живым, теплым, ядреным пшеничным зерном. И всякий раз, подстраиваясь к комбайну со своим грузовиком после очередного рейса, я слышу не скрежет металла, не посвист ветра, а биение сердец то Ефимушки, то Лили, то Дожи. Вижу их сосредоточенные лица и ввалившиеся глаза, крепкие руки на рычагах управления, на штурвалах.
