Надеюся, что между прочими читательми будут и такие, которые, лише прочтут титул сатиры, взбунтуются на бедного сатирика. «Что же! — скажут.— Уж враль сей мер своих не знает. Не довольно было того, что сначала хулил тех, которые до наук не охотники, — теперь еще без панциря против дворян наступает; напоследок он нам ничего не оставит, что б, по его мнению, можно бы правильно делать. Кто его поставил судьею над нами?» У таковых читателей покорно прошу, чтоб терпеливо выслушали короткие мои резоны, которые им представить имею: неправеден бо суд, где ответчику потакают, а челобитчика не слушают.
В первой моей сатире если я кого хулил, то подлинно таких, которые по всему хулы достойны, и нимало я не вышел из правды пределов; защищал науку от невежд и неприятелей ея, да не от таких невежд, которые ничего не знают, но которые ничего знать не хотят и для того всякое знание хулят, проповедуя, что не только оно не полезно, но и вредно народу. Согрешил ли я в том? чаю, нет. Если убо тогда, одну добродетель защищая, не согрешил, виноват ли я теперь, когда все вместе защищаю? ибо я не благородие хулить намеряюся, но устремляюся против гордости и зависти дворян злонравных, чем самим всякое благонравие защищаю. Я в сей сатире говорю, что преимущество благородия честно, и полезно, и знаменито, ежели благородный честные имеет поступки и добрыми украшается нравами; что темнотою злонравия всякое благородства блистание помрачается и что не тому достоинства высшие приличны, чие прозвище в летописцах за несколько лет поминается, но которого имя праведно в настоящих временах хвалено бывает; потом показываю, что гордость неприлична дворянству и что гнусно дворянину завидовать благополучию подлейших себе, коли они чрез добрые свои дела в честь и славу происходят, что должны сами не в играх и уборах время свое провождать, но потом и мозольми в пользу отечества доставать себе славу; напоследок насмеваюся обычаям неполезным, которые, однако ж, не мешают, если к добродетели соединены. Кто за вся сия может правильно на меня гневаться? Разве тот, кто теми самыми злонравиями опятнан, которые я обличаю? Гораций, описуя разные виды злонравных людей, сими словами период кончает: Omnes hi metuunt versis, odere poëta (книга сат.) — все сии боятся стихов, ненавидят стихотворцев. Им неприятна добродетелей похвала, им противна хула злонравий, им убо и сатириков имя ненавистно. Для того я больше сожалею тех, которые на меня сердитовать станут, нежели плачу о себе, что в их гнев впасть имею. На последний же их вопрос, которым ведать желают, кто меня судьею поставил, ответствую, что все, что я пишу, пишу по должности гражданина, отбивая все то, что согражданам моим вредно быть может. Не для того же такую ревность в себе показываю, якобы в сожаление я пришел, видя своего дворянства непорядочное житье. Не буди того! Но, предуспевая злому, то делаю: столь бо гнусными и противными красками описав портрет злонравного дворянина, всякий, чаю, всеми способами стараться станет, чтоб никое с ним сходство не имел, отбегать всего того будет, что может его подобна тому учинить. Напоследок, желая изъяснить мнение мое о преимуществе благородства, предъявляю, что не только оное не презираю, но почитаю и хвалю, яко способ преизрядный для побуждения к добродетели: мужества, благоразумия, ревности и верности воздаянием обыкло быть благородство. Редко в наши веки добродетель за внутреннюю ся самой красоту любят: коли добро делают — ждут воздаяния, а когда не делают — ждут наказания; для того имя благородного нужно и полезно, ибо таким (благородия имени) способом воздаяние за добродетель продолжается от предков к потомкам и от настоящих к будущим векам, и потому беспрестанно прочих тою же дорогою то ж себе проискивать ободряет. Так, довольно, как мне кажется, очистив стихи мои, остается, любезный читателю, предложити тебе, что сатира сия писана на образ разговора между Аретофилом, то есть мужем, который, добродетель одну любя, в той крайнее свое ищет благополучие, да между дворянином, всякого благонравия лишенным. Сего Аретофил, печального и задумчива встретив, вопрошает: «Что так смутен, друже мой», и проч.
