Так умирают. Широкая мокрая площадь;Небо, как будто Некрасов, слезливо и тускло;Очередь в троллейбус; ветер подолы полощет;Толстый портфель избугрился под мышкой, как мускул.Где-то далеко колотит в комод канонада.Это привычно, хотя до сих пор неуютно.Долгая очередь. Мне же на лекцию надо!..Небо, как Надсон: фальшиво, слезливо и мутно.Посвист и фырканье в дымной выси над Музеем;Видно, идет самолет с неисправным мотором;Мы равнодушно на мутную влагу глазеем,Мы… вдруг удар!.. и сверкающий столб!.. на котором!..В спину ладонью толкнуло громадной и слабой;Под носом радуги в мокром асфальте играют;Толстый портфель мой по слякоти шлепает жабой;Рядом — безглавая женщина… Так умирают.Так умирают. Холодная синяя ванна.Женщина моет меня, мне не стыдно ни капли;Бритва тупая дерет мне затылок, и — странно –Кажутся вкусными мыльные синие кафли.Дальше меня по стеклянным ведут коридорам;Зябко в халатике из голубой бумазейки;Комната, койка; я под одеялом, в которомБыстро бегут к пояснице горячие змейки.Я понимаю: я болен, и очень серьезно;Скоро ль вернусь я к моим стиховым теоремам?Я умираю, — и тут разговаривать поздно…Синие кафли… как вафли… с фисташковым кремом…Мне говорят: вы неделю без пульса лежали.Мне улыбается Нинка, мне дверь отпирают.Синее небо! Прозрачные горные дали!Значит, не умер я? Странно! Ведь так умирают.
19. XI.1942
<p>АЛАМЕДИНКА</p>
Ирине Бах
Чую сквозь носок ботинкаПерегретой гальки зной,И гремит АламединкаПо камням голубизной.Хлещет с горного отрога,Быстротой обострена,Ледяная недотрога,Кружевная быстрина.И от края и до краяСтелет пену на песке,Крупным гравием играя,Как горошиной в свистке.Гравий млеет в пленке пенной,Громоздясь на рубежеМиньятюрною моренойПестроцветного драже.А вдали сквозит в туманеНевесомый горный кряж,Как былых декалькоманийУмирающий мираж.
