При незначительности землевладельческого элемента, обширные пространства оставались во владении свободных общин. Однако же эти так называемые "черные волости" не считались собственниками земли. Черная земля признавалась собственностью князя, обстоятельство, которое играло весьма значительную роль в последующем развитии поземельных отношений. Мэн замечает, что в истории учреждений необходимо различать двоякий элемент: самое племя и его начальника. Отсюда, в приложении к поземельной собственности, двоякое историческое движение: с одной стороны, выделение личности из совокупных прав союза, с другой стороны, расширение прав начальника[194]. Вернее, может быть, отправляться от различия собственности родовой и племенной, из которых первая присваивается роду, а последняя князю, как представителю племени. Но к этому качеству везде, где происходило завоевание, у князя присоединяется другое, именно, значение начальника дружины, которому по этому самому присваиваются завоеванные земли, не состоящие в личном владении. Таким образом, первоначальная родовая собственность разлагается, с одной стороны, личным элементом, с другой стороны, распространением княжеского права на все общественные земли.
У германцев король мало-помалу стал считаться собственником всех земель, не находившихся в частном владении[195]. В России это начало приняло самые широкие размеры. Все, что не принадлежало служилым людям и церковным установлениям, считалось собственностью князя. Не только пустопорожние земли, но и потомственные участки крестьян постоянно обозначаются словами: "земля Великого Князя, а нашего владения". Это право собственности князя выражалось, с одной стороны, в тягле, то есть в лежащих на земле податях и повинностях, с другой стороны, в том, что черные земли князь мог беспрепятственно жаловать частным лицам и монастырям. То, что не было роздано или обращено в дворцовое имущество, оставалось в распоряжении волости, на которой лежало тягло и которая отвечала за него круговою порукою. Волость раздавала земли новым поселенцам, сколько каждый хотел взять, с тем только условием, чтобы он нес соответствующее тягло, причем ему давались и льготные годы. Полученная таким образом земля, которая все же считалась собственностью князя, приобреталась в вечное и потомственное владение. Крестьянин мог делить ее между детьми, продавать и даже отдавать "по душе" в монастырь, с тем только, чтобы с участка продолжали уплачиваться лежащие на нем подати и повинности. Ни о каком ограничении права, ни еще менее о переделе, не было речи[196].
Все это, однако, должно было измениться с укреплением крестьян. В противоположность тому, что совершилось в новое время в Западное Европе, Россия перешла не от крепостного состояния к свободе, а от свободы к крепостному состоянию. С этим вместе и поземельные отношения приняли совершенно новую форму. Свобода разрушила поземельную общину; крепостное состояние ее восстановило. Естественно, что при укреплении к местам отношения крестьян к земле не могли оставаться такими же, какими они были во времена вольного передвижения. В средние века люди были свободны, а тягло лежало на земле. Но при обилии земли и скудости населения, когда не земля, а рабочие руки давали доход, подобная система не могла соответствовать государственным потребностям. Это и было одною из главных причин укрепления крестьян: для того чтобы земля давала доход, надобно было удержать на ней население. Но так как главный источник дохода все-таки заключался в рабочей силе, то подати, естественно, были перенесены на людей, а земля стала раздаваться им как средство нести наложенное на них тягло. Вместо свободного договора с отдельными лицами наступил общий надел. А так как лица были равны, то естественно было наделять их поровну. С уменьшением же количества земли и с водворением неравенства должен был наступить передел. Этот порядок одинаково водворился в частных владениях и на государственных землях, ибо в обоих случаях положение крестьян и отношения их к земле были одинаковы. Земля принадлежала не им, а владельцу; поселенные же на ней крестьяне были крепостные люди, лишенные всяких прав и получавшие землю как средство для отбывания повинностей.
Исключение составляли только те местности, куда не проникло укрепление или где оно не было вполне приложено. Таковы были обширные северные пространства, наполненные черносошными людьми. Здесь продолжались и переходы крестьян с места на место и свободное отчуждение земель; хотя правительство старалось положить этому предел, однако отрывочные его меры не помогали. Только в <середине> XVIII века, когда общими Межевыми Инструкциями велено было на каждую душу отмежевать известное количество десятин земли с запрещением ее отчуждать, и тут введено было общинное владение. Этот пример бросает яркий свет на возникновение у нас общинного владения и на причины его вызвавшие[197].
