Она выскользнула из моей руки и разлетелась на куски. Я весь сжался, погружаясь в струнные звуки вальса Моцарта, и сдался сидящим в засаде предметам.
И потом меня накрыло. Все сразу.
Я увидел, что экскурсия с привидениями подошла к концу. Я увидел, что похожий на снежного человека блондин повернулся и почти заметил меня. Я увидел, как он пожал плечами и пошел себе, вдоль стены, в сторону тихих переулков. Я увидел, как он срезает путь через лужайку к библиотеке. Я увидел в своей руке бутылку. Я пробежал мимо библиотеки, готовясь встретить его с другой стороны. Один удар – и он падает, лицом в траву, как мертвый.
Я смотрел на воду. Капли падали с окаменевших предметов. Была глубокая ночь. Я проехал много миль и перелез через два забора, чтобы забраться сюда, но ничего не нашел. Я шагал дальше, мимо цилиндра, и полотенец, и резиновых сапог, пока не увидел браслет. Я протянул руку, коснулся его, и мне стало легче.
Сквозь мои пальцы текла вода, бросающая вызов времени.
– Смотри, папа, – прошептал я. – Я…
Где-то вдалеке залаяла собака. За деревьями мелькнул фонарь. Два мужских голоса, все ближе. Браслет никак не отцеплялся. Я уронил его в воду и потерял. Потянулся за ним, но на ощупь все холодные камни были одинаковыми.
Я держал в руках твою куклу работы Хандверка. Секунду я смотрел на тонкий шов на шляпке, на изысканный цветочный рисунок на платье, и ощущал какую-то чужую ярость. Я открутил фарфоровую голову, а туловище швырнул тебе под кровать. Потом тихонько зашел в кухню и бросил кукольную голову в мусорное ведро. Она валялась на морковных очистках, а ее глаза смотрели на меня.
– Прощай, Анжелика.
Я увидел Денни в той комнате, в тот день, когда Рубена заставили пить то мерзкое пойло. Я увидел, как он прошел по забросанному игрушками ковру и прижал Аарона Талли к стене.
– Отвали от него, – сказал Денни.
– С Меченым все в порядке, да, Меченый? – смеясь, спросил Талли.
– Его зовут Рубен, ты…
Началась драка, а еще один мальчишка как попало колотил по игрушечным клавишам. Денни швырнул Аарона на пол, сломав игрушечный замок. Он ударил его кулаком по лицу, и я увидел того малыша, Кама, он кричал «хватит!», а я, Рубен, сидел и смотрел на пустую бутылку в моей руке.
Была ночь, а я стоял посреди парка. Лицом к огню. Пластиковая бутылка из-под нашатыря упала на землю, а я подошел поближе, прикрывая лицо руками, и ощутил жар, пожиравший твою виолончель. Я стоял и слушал эту дикую трещащую музыку, пока в траве не осталось ничего, кроме черной обожженной слезы.
Я увидел пистолет, приставленный к голове спящего Талли. Я услышал свой голос, велящий ему проснуться. Я увидел страх в его детских глазах, с которым он слушал мои угрозы.
Флакон пилюль у его постели. Таких же голубых, как барбитураты, которые принимала моя мама.
– Вы кто? – спросил он.
– Ты меня знаешь, – сказал я. Точнее, мой голос. – Я Меченый.
– Что? Что? Что??
Я увидел, как он вылезает из постели, в футболке и трусах.
– Моя мамка…
– Твоя мама на ночной смене.
Я увидел, как он берет ручку и бумагу, которые я достал из шкафа. Услышал, как диктую ему: «Простите меня. Но я не могу смириться сам с собой». Он выводил каждую букву, и его руки дрожали.
Я покрепче перехватил подушку. Я смотрел на тебя, такую идеальную, спящую, и чувствовал то, что чувствовал он. Его желание быть с тобой и только с тобой, подальше от отца. Так, как когда-то давно. Вместе. На равных. В полном спокойствии.
А потом какофония стихла. Я лежал на полу. Вокруг меня, в тикающей тишине, сгрудились странные темные силуэты. Крохотные фигурки смотрели на меня с деревянных гор, просчитывая следующий шаг. Я был великаном на чужой земле, поверженным Гулливером, ждущим, пока армия лилипутов возьмет его в плен.
Я не мог пошевелиться. Я лежал, спал и не спал одновременно, и не Рубен и не Теренс, а тьма за стенами магазина постепенно уступала свои права белому дню.
Я ПОСМОТРЕЛ в зеркало, но увидел там не Гулливера, а Робинзона Крузо. «Во что же ты превратился?» – подумалось мне.
Я прибыл из цивилизованных краев, а стал позорным дикарем.
Когда-то я верил в этот мир. Я ценил его старину. Я чинил вещи, созданные человеческими руками.
Я верил, что в этом смысл существования нашего вида. В потребности сохранить то, что появилось до нас, восстановить прошлое и усвоить его уроки. Именно это делает нас людьми, именно это отличает от других животных. Со времен неолита мы что-то создавали, некую лестницу морали, по которой поднимались все выше и выше – выше обезьян, акул, волков, с которыми мы делим эту планету. И тем не менее, именно мы ошибаемся, не так ли?
Ведь нет никакой разницы, да? На базовом уровне мы точно такие же животные. Разница только в том, что внутри нас живет трагическая потребность понимать этот мир, изображать его с помощью искусства и препарировать с помощью науки, а потом компенсировать недостаточное понимание с помощью материальных благ. С помощью часов, кукол, чернильниц, которые убивают нас не хуже пистолета.
Теперь-то я осознаю. Теперь, перед лицом океана вечных душ, я осознаю все наши ошибки.
