Ковтенка на ней тоненькая, а как руки назад — буффера, так и рвут ковтенку. Иттить все же порядком… Заметно расстоянице.
Молча идем: говорить не приказано — значит, не смей.
Хошь впотьмах, а белый облик так и бросается в глаза. Подписано, значит, мертвой считай, а нет вот не слопает пулю живьем, еще дышит. Вздохнет она, а просфорки и вздымутся и нет мне управления самим собой, жмутся забористо руки к грудям…
Взгляну скоса на нее, покойницей белая, и в кудрях беспорядок, а в глазах видать огонь еще, да чую, тело горит.
Грешным делом, хороша, думаю, на харево, а вот смазал и каюк…
Птица летная, рыбье и зверь там, знает свой строк на любовные дела, а наш брат, алимент такой, что кроет завсегда, как придется, када подвернется, лишь бы заряд не переводился.
Жили тогда впроголодь люди, а мы ладно жрали. Часто ходили на стрельбище по бабам: с жиру заряд не переводился. Крыли по чем зря: за пайку хлеба любую бляху на узду вденешь.
Только, знашь, баба бабе рознь… На падаль другую жалко тратиться зарядом. Ятно не всегда куропатку, бывало на фронте вороне рад, да в очередь…
Так значит идем вдвоем. Подпись не переступишь, а приказ не обойдешь… Стало-быть, невзначай запустил правую за кофту, облапил — просфора, что из печи. Не вздрогнула, сучья дочь, хоть бы хны…
В азарт вошел.
Повернулась личиком, обожгла меня глазами, придавила сердце… Сказанула:
— Сволочь! Издевайся: ваша взяла…
— Молчать! Не приказано разговор иметь.
— Если б с твоей сестрой так…
Цыкнул, не дал досказать. Перенес руку с грудей на холодный ствол.
Ловчился все иттить под ногу… Привычны шаги у ней, что у цыпочки: ты шаг, она два… Правой ногой так и трет мою левую на ходу.
Девку, брат, на соглас хотел взять. Сам весь быдто дрожу и все же вразумляю: — Так и так: вседно конец, можно…
— Молчать! — говорит.
Сам себе не хозяин стал; прикусил язык, ан вырвись:
— Так-то так; могу, значит, в эдаком деле, спасти жизь…
Оборвался, страшно стало.
— Развяжи руки!..
Думаю, можно на момент… Удопреждаю:
— Не махайся руками!
Сам правой жму на смертный случай приклад.
Вошли в березник. Будто березки прячутся друг за дружку… Притаились впотьмах, не дыхнут…
Только облапил ее, а она как цапнет за винтовку, как вседно кошка…
Да где же бабе сладить со мной… Отшвырнул в сторону и накинулся:
— Прекратить, — говорю, — подобные прения и издевательства над любовным чухом моим не наводить…
— Мерзавец! — орет, — убивай скорей!..
Почему не так… Зачем дело встало…
— Идем, — говорю, — коли не хочешь…
Охота, брат, всяка отпала… Думаю, как бы скорее отвязаться от греха…
Подвел ее к яме, поставил… бабахнул… ухнула изгинаясь в яму…
А дело было с засыпкой…
Ну, засыпал это наскоро, как половина; по правилам, чирк спичку…
Гляжу карабкается вверх, вытаращила бельмы, зубоскалит, не по-людски как-то. Пронзила-таки сердце.
Хватился зарывать землей, а до пули невдомек с испугу что ль…
Сыплю во-всю, а самому так и чудится впотьмах, лезет вверх.
Почесть вровень с землей завалил — чирк спичку.
Из-под земли голова торчит. Не доводилось никогда эдакого чуда видеть. Вот сейчас перед глазами: язык высунула, что собака в жару…
Сцапал тарталку и драла оттуда… Боязнь охватила… Жуть така есть…
— Дай-ка кувыркну еще в ее память, — переведя дух, сказал Сочек.
— Теперь вот, слушай дальше…
Сворганили мы спектаклю в народке. Суд, вишь, приелся обывателям, спектаклем надоть потешить. Допреж это репетицией наладились. Выпало мне представить пьяного офицерика. Сочек-стервец и тут отличился. Прирядился я в сапожки того самого полковника, думаю, в этом городе можно носить, напялил френчу, погоны, можно сказать, натурально представил…
Опосля в ладоши хлопали: пондравилось, видно, обывателям.
Кончилось представление спектакля, пошли разны веселые финтифлюшки. Для форсу я не перерядился, только погоны отцепил. Концом без конца ходит кавалерия (так, вишь, по-буржуазному ребят зовут, хоть будь он пехотинец), — ходит кавалерия с барышнешками, манежатся по залу.
Капельдудкин командует, трубачи наяривают… Танцульки пошли под духовный оркестр… Гляжу, брат, и глазам не верю. Та, что по секретции смарал, выкарабкалась-таки из-под земли!
Вот, думаю, ежели вся переправа встанет, зададут жару. Присмотрелся со стороны так и есть — она… Раскрасавица во…
Румянец натуральный в наличии имеется. Вперся глазами, оторваться не могу. Стало-быть и она меня признала: отошла нароком в сторону, а я ей следом…
Обернулась вертом:
— Как ваша фамилия?
Смеюсь:
— Узда кобылья…
Складно эдак… а на кой шут, подумаешь, моя фамилья, када сам в наличии. Мне невдомек до фамилии, да и к чему: сказать, марали не спрашивали имен да фамилий.
Гляжу на нее, что касательно вида али голоска, в-аккурат приходится. Короче сказать, вылитая та: после подвала выпрямилась, похорошела.
Про дело прошлое нароком не вспоминает или, думаю, другая схожа с той?
Признакомились… Опосля всего прочего, домой провожал, разговор городили дорогой. Хвалюсь:
— Командир отряда…
Досвиданились — почудилось мне подпись обхожу. Просит меня:
— Ходите к нам.
Адрест подлинный дала, чтоб легче разыскать, как забуду дом.
На какой сезон, думаю, я ей нужен?
