— Какая, Федичка, вчера история случилась, так ты издивиться должен! — рассказывала совершенно изнемогшему мастеровому толстая женщина в фантастической повязке. — Часа в два ночи спим мы так-то; вдруг в окна забубенили. «Есть?» — спрашивают. «Есть!» — говорим. «Поедем, да живей у меня собираться, а то, говорит, раму вон выколочу». Приезжаем в одну гостиницу, — пьяные все, лыка не вяжут. Только как я теперича всю политику произошла, знаю уж, что попросту, без затей обходиться с ними лучше будет, и говорю им: «Что же, мол, вы, подлецы эдакие, привезть привезли, а водкой не потчуете?» Как тут бросится один на меня с столовым ножищем. «Я тебе, говорит, тварь ты эдакая, дам ругаться!» А другой, с такой ли бородищей большою, на него заорал: «Не смей, шумит, трогать ее, — она женщина!» Кричали-кричали они так-то, кулаки-то друг на друга насучивали-насучивали, только заступник-то наш схватил пистолет со стенки да и бацнул в приятеля. Слава богу, что не попал! «Моли бога, говорит, что не попал я в тебя, а мои убеждения честны». Долго я над ними смеялась. Вот, думаю, дураки-то необузданные! Только вслух я этого не сказала им, потому очень уж азартны.
— А хочешь, я тебя изобью? — спрашивал рассказчицу мастеровой, приходя почему-то в бешенство.
— Ну, уж это не хочешь ли вот чего? — в свою очередь, спросила рассказчица, показывая кукиш.
— Уйди, барин! — шумел на Восходящее Солнце Андрей Ильич. — Не твое здесь место.
— Как ты смеешь так говорить со мной?
— Так! Не мешай — вот и все тут.
— А как я тепеиця с гусалем по нацалю зиля, — раздавался картавый, охрипший голос из другого угла, — холясо тогда биля! Ми с гусалем в обцество еззивали, а в обцестве, биваля, цай-то с сейебъяними лезецкамп подавайся.
— Што же ты, братец ты мой, смотрел на него! — толкуют между собою два подозрительных персонажа. — Ты бы часы-то у него и чирикнул.
— Чего-чего не делал. Уж и пил-то я с ним вместе, и обнимался-то. Ничего не поделал, потому из наших никого не было, — кому передашь?
— Эх ты! Кому передать — спрашивает. В любой уголок положи, — не скоро найдут.
— Не сдогадался.
— А я, однава дихнуть! — выкрикивал картавый голос, — сказю, биваля, гусаеву деньсику: сьюзи мне, Семен! Не посьюсяться он меня не смей тогда, потому от баина пьиказание такое быя ему, стобы он меня все явно как баиню съюсяйся.
— Ах ты, шкура! — кричит слушатель. — Што ж, Семен всегда тебя слушался?
— Всегда, ей-богу, всегда! Тойко тогда усь, как гусай уехай, и как у него за фатею впеёд за два месяца зпъяцено быя, я на той фатее и остаясь зить. Думаю, зачем даем деньгам пъяпадать? Тут Семен без баина-то и вздумай меня пъягонять. Ах ты, гаваю, халюй язнесцястний! Как ты смеесь меня пъягонять? А он меня взяй да по сее. Я и усья.
И картавый голос в этом месте своего рассказа перешел в слезные тоны.
— Што же ты плачешь-то, глупая? Ты вот выпей лучше.
— Нет! Не хоцю я пить. Я тебе пьямо сказю: я без гусая зить не могу…
— Ах ты, чудище морское. Нализалась, и жить не могу, кричит…
— Не бей ее! Слышишь ты, Андрей Ильич, не тронь ее! — умоляло Восходящее Солнце заезжего донца, который колотил старостиху.
— Не твоего ума это дело! — кричал рассвирепевший Андрей Ильич. — Як ней всей душой, а она с моим товарищем, на моих глазах, заигрывать принялась.
— Это ничего! — твердил оригинальный псевдоним. — Она исправится, ее только возвысить нужно.
— А вот я ее возвышу.
Восходящее Солнце попробовало было помешать Андрею Ильичу, но получило такой толчок, от которого завертелось кубарем.
— Я тебе говорю: пей! — приставал к картавому голосу какой-то мужчина.
— Я не буду пить! Я без гусая зить не могу! — слезно объяснял картавый голос грозному приказчику.
— Я с тебя дурь-то эфту собью! — с злостью рычит мужчина, и вслед за этими словами раздается звонкая пощечина.
— Бей, а не могу я зить без гусая… Там в обцестве-то сейебъяние лезецки подавались.
— За што ее бьешь? Што же, коли она, в самом деле, без своего полюбовника жить не согласна? — вмешивается какой-то угрюмый сапожник в засаленном фартуке.
— А тебе што за дело?
— А то, не дерись понапрасну.
— Ты што за учитель?
— Я учитель!
— Учитель?
— Учитель!
И заварилась каша.
— Черти! За что вы полощетесь? — кричит седовласый приказчик.
— А вот мы тебе покажем, как ругать нас! — отвечают молодцы, сообща накидываясь на приказчика.
За приказчика налетают половые, и вообще в этот трагический момент «Крым» сделался каким-то еще не записанным в истории царством, густо населенным, вместо обыкновенных живых существ, неслыханною руготнёю, многообразными потасовками и зуботычинами.
— Бежите за полицией! — командует приказчик половым, очевидно, проигрывающим битву.
— Убегём, братцы! Полица сейчас налетит! — кричит толпа, быстро направляясь к двери.
Восходящее Солнце и я отправляемся по ее следам.
Освеживший меня уличный воздух окончательно погасил Восходящее Солнце.
— Кто идет? — спрашивал нас соседний будочник.
— Табак! — почему-то отвечал будочнику сей многоуважаемый литератор, с заметным наслаждением расквашивая себе нос о тротуарную тумбу…
