В 1832 году Фужер жил на улице Наваррен, на пятом этаже одного из тех высоких и узких домов, похожих на Луксорский обелиск, в которых тесный вход почти тотчас переходит в крутую темную лестницу; на каждом этаже у них – не более трех окон, сзади расположен двор, говоря точнее – квадратный колодец. Над квартирой в три или четыре комнаты, занимаемой Грассу из Фужера, была расположена его мастерская с видом на Монмартр. Стены мастерской красно-бурого цвета, тщательно окрашенный натертый пол, простая, но опрятная кушетка, как в спальне лавочницы, на стульях – коврики с каймой: все говорило о бережливости и расчетливой жизни человека ограниченного и небогатого. Здесь стоял комод для хранения принадлежностей живописной мастерской, обеденный стол, буфет, секретер и лежали инструменты, необходимые художнику; все содержалось в чистоте и порядке. Изразцовая печь дополняла картину голландского уюта, еще более заметного при ровном свете зимнего солнца, заливавшего просторную комнату ясными холодными лучами. Фужеру, художнику-жанристу, не нужны были огромные сооружения, разоряющие живописцев исторического жанра; он не чувствовал в себе достаточных способностей для больших полотен и довольствовался станковой живописью. Однажды (это было в начале декабря, в пору, когда французские буржуа периодически страдают манией увековечивать свои и без того всем наскучившие физиономии) Пьер Грассу встал рано, растер краски, затопил печь и принялся есть хлебец, макая его в молоко; он не брался за работу, ожидая, пока оттают окна и свет проникнет в комнату. Была прекрасная сухая погода. Жуя хлеб с тем покорным и смиренным видом, который говорит о многом, художник услышал на лестнице шаги человека, игравшего в его жизни ту роль, какую обычно играют люди подобного рода в жизни всякого художника. То был Элиас Магус, торговец картинами, ростовщик от живописи. Элиас Магус застал художника в ту минуту, когда тот готовился приступить к работе в своей чистенькой мастерской.
– Как поживаете, старый плут? – обратился к нему Грассу, стараясь подделаться под фамильярный тон художников.
Фужер был награжден орденом, Элиас платил ему за картины по двести – триста франков.
– Торговля идет плохо, – ответил Элиас. – Все вы очень уж много о себе мните. На картине красок на шесть су, а вам подавай за нее двести франков… Но вы – добрый малый, вы – человек порядочный, и я пришел предложить вам славное дельце.
– Timeo Danaos et dona ferentesответил Фужер. – Вы знаете латынь?
– Нет.
– Так вот, это означает, что греки никогда не предлагали хороших дел троянцам без выгоды для себя… Некогда они говорили: «Возьмите моего коня!» Ныне мы говорим: «Возьмите моего медведя!» Что же вы хотите, Улисс-Лаженголь-Элиас Магус?
Эти слова дают представление о беззлобном остроумии Фужера и о шутках, имевших хождение в мастерских художников.
– Не скрою, вам придется сделать для меня даром две картины.
– Ого!
– Ну как хотите… я не требую… Вы честный художник.
– Но в чем дело?
– Я приведу к вам отца, мать и единственную дочь…
– Все единственные в своем роде?
– Вот именно. И надо написать их портреты. Эти почтенные буржуа без ума от искусства, но никогда еще они не отваживались войти в мастерскую. За дочкой сто тысяч франков приданого. Возьмитесь-ка да и напишите их портреты… Быть может, они станут вашими фамильными портретами.
Здесь этот старый немецкий чурбан, по имени Элиас Магус, почему-то слывущий человеком, оборвал свою речь и разразился дребезжащим смехом, который неприятно поразил художника: ему показалось, что он слышит Мефистофеля, рассуждающего о браке.
– За каждый портрет вам заплатят по пятьсот франков, – вам следовало бы сделать для меня три картины.
– Ну еще бы! – весело проговорил художник.
– А женитесь на дочери – не забудьте меня…
– Женюсь? Я?.. – вскричал Пьер Грассу. Я, привыкший спать один, вставать рано, вести правильный образ жизни…
– Сто тысяч франков, – возразил Магус, – и вдобавок приятная девица вся в золотистых тонах: чистейший Тициан.
– А кто они, эти люди?
– В прошлом – торговцы, теперь же – любители искусства; у них загородный дом в Виль д\'Авре и от десяти до двенадцати тысяч франков годового дохода.
– А чем они торговали?
– Бутылками…
– Не произносите этого слова… Я так и слышу, как режут ножом пробки… У меня зубы ноют во рту.
– Так что ж, приводить их?
– Три портрета! Я выставлю их в Салоне… Может быть, стану портретистом… Ну ладно, приводите…
Элиас отправился за семейством Вервель. Чтобы понять, в какой мере его предложение могло заинтересовать художника и какое впечатление должна была произвести на него достопочтенная чета Вервель и единственная их дочь, необходимо бросить взгляд на прошлую жизнь Пьера Грассу из Фужера.
