В течение всего вечера не было речи о княгине. Гости наслаждались тем своеобразным возбуждением, в котором находился д\'Артез, развернувший перед ними сокровища своего ума. Несомненно, в лице Растиньяка и Блонде он встретил достойных собеседников, не уступавших ему в широте взглядов. Что до обеих женщин, они давно слыли самыми остроумными в высшем свете. Вечер оказался поэтому как бы отдыхом в оазисе, редкой удачей, которую вполне оценили эти люди, обычно стесненные приличиями света, требованиями салонов и политики. Существуют избранники, играющие среди людей роль благодатных светил, чей блеск освещает умы и чьи лучи согревают сердце. Д\'Артез принадлежал к их числу. Писатель, достигший высот и там пребывающий, привыкает размышлять обо всем и порой забывает, что в свете нельзя всего говорить; ему невозможно обладать сдержанностью людей, постоянно бывающих в свете, но так как вольности, которые он позволяет себе, почти всегда отмечены печатью самобытности, никто на них не сетует. Эта свежесть, столь редкая в талантах, эта живость, исполненная простоты, сообщавшая облику д\'Артеза столь благородную оригинальность, придали вечеру необыкновенное очарование. Д\'Артез вышел вместе с бароном де Растиньяком, и тот проводил его домой. Разговор совершенно естественно зашел о княгине. Барон спросил д\'Артеза, как понравилась ему княгиня.
– Мишель не случайно любил ее, – ответил д\'Артез, – это необыкновенная женщина.
– Весьма необыкновенная, – насмешливо возразил Растиньяк. – По вашему голосу я слышу, что вы ее уже любите; не пройдет и трех дней, как вы будете у нее, и я достаточно знаю парижан, чтобы предвидеть, что между вами произойдет. Ну что ж! Я только умоляю вас, дорогой мой Даниель, не вмешивайте в ваши отношения своих денежных интересов. Любите княгиню, если чувствуете любовь к ней в вашем сердце, но помните о вашем состоянии. Она никогда ни у кого не взяла и не попросила ни одного ливра, для этого она слишком графиня д\'Юкзель и слишком княгиня Кадиньян; но, насколько мне известно, помимо собственного состояния, весьма значительного, она растратила еще несколько миллионов. Как? почему? каким способом? никто, да и она сама, этого не знает. Я был тринадцать лет назад свидетелем того, как она за полтора года поглотила состояние одного премилого молодого человека и одного старого нотариуса.
– Тринадцать лет назад! – сказал д\'Артез. – Сколько же ей лет?
– Вы разве не видели за столом ее сына, герцога де Мофриньеза? – ответил, смеясь, Растиньяк. – Молодому человеку девятнадцать лет. А девятнадцать и семнадцать составляют…
– Тридцать шесть! – воскликнул пораженный писатель. – Я бы дал ей двадцать.
– Она возражать не будет, – сказал Растиньяк, – но не беспокойтесь на этот счет; в ваших глазах ей всегда будет двадцать лет. Вы войдете теперь в мир самый фантастический. Вот и ваш дом. Покойной ночи, – сказал барон, заметив, что карета въехала на улицу Бельфон, где находился красивый особняк д\'Артеза, – мы увидимся на этой неделе у мадмуазель де Туш.
