– Уже два года. О! Префект дорого заплатит мне за этот спор; я лишу его жизни, а себя предам в руки правосудия…
– Кто из членов Государственного совета ведает этим отделом?
– Бывший журналист, которому грош цена, некто Массоль, и в этом – вся соль!
Парижане переглянулись.
– А докладчик?
– Еще больший бездельник. Докладчик Государственного совета, который что-то преподает в Сорбонне и пописывает в журналах… Я его глубоко презираю.
– Клод Виньон, – подсказал Бисиу.
– Он самый… – подтвердил южанин. – Массоль и Виньон – вот безмозглые представители вашей правительственной лавочки, трестальоны моего префекта.
– Ну, дело поправимое, – вставил Леон де Лора. – Видишь ли, кузен, в Париже все возможно: хорошее и дурное, справедливое и несправедливое. Тут все умеют сладить, разладить и снова наладить.
– К черту! Я здесь ни одной лишней секунды не останусь… это самое скучное место во всей Франции…
Беседуя, оба кузена и Бисиу прохаживались по широкой гладкой полосе асфальта, где от часу до двух мудрено не встретить хотя бы нескольких людей, о которых трубит в тот или иной рог стоустая молва. Некогда этим свойством обладала Королевская площадь, затем – Новый мост, теперь оно перешло к Итальянскому бульвару.
– Париж, – вновь обратился художник к своему двоюродному брату, – это инструмент, играть на котором надо умеючи. Если мы пробудем здесь еще минут десять, я дам тебе наглядный урок. Вот смотри, – воскликнул он, поднимая трость и указывая на двух женщин, выходивших из проезда Оперы.
– Это еще что такое? – удивленно спросил Газональ.
«Это» была старуха в шляпке, пролежавшей с полгода в витрине, в притязавшем на элегантность безвкусном платье, в полинялой клетчатой шали; по ее физиономии было видно, что она лет двадцать просидела в сырой каморке под лестницей, а по туго набитой сумке – что в обществе она занимает положение никак не выше бывшей привратницы. Рядом с ней шла совсем юная и хрупкая, тоненькая девушка; ее затененные черными ресницами глаза уже утратили выражение невинности, а бледность говорила о сильном утомлении. Но личико ее с красивым овалом было еще свежо, волосы великолепны, открытый лоб прекрасен, стройный стан – худощав; словом – еще недозрелый плод.
– Это крыса в сопровождении своей мамаши, – ответил Бисиу.
– Крыса? Что это значит?
– Такая крыса, – заметил Леон, дружески кивнув мадмуазель Нинетте, – может помочь тебе выиграть процесс!
Газональ подскочил на месте, но Бисиу крепко держал его под руку с той минуты, как они вышли из кафе, ибо находил, что физиономия южанина слишком раскраснелась.
– Крыса эта, у которой только что кончилась репетиция в Опере, спешит домой; там она наскоро перекусит и через три часа вернется в театр, чтобы переодеться, ибо сегодня понедельник, и вечером она выступает в балете. Нашей крысе тринадцать лет, она уже старая крыса. Года через два это создание будет, возможно, расцениваться в шестьдесят тысяч франков, она добьется всего или будет ничем, станет великой танцовщицей или простой фигуранткой, знаменитостью или обыкновенной содержанкой. Она учится танцевать с восьми лет; сейчас, сам видишь, она изнемогает от усталости: все утро она выворачивала себе кости в классе танцев – на репетиции, где проделывала упражнения, трудные, как китайская головоломка; вечером она опять в театре. Крыса – непременная принадлежность Оперы, она может стать прима-балериной, подобно тому как младший писец – нотариусом. Крыса – это надежда.
– Кто поставляет крыс? – спросил Газональ.
– Семьи привратников, бедняков, актеров, танцовщиков, – ответил Бисиу. – Лишь самая горькая нищета может заставить восьмилетнего ребенка подвергать свои ноги и суставы жесточайшим пыткам, может побудить девушку, из одного лишь расчета, хранить чистоту до шестнадцати, а то и до восемнадцати лет и быть неразлучной с отвратительной старухой, подобно прелестному цветку, корни которого обкладывают навозом. Перед вами вереницей пройдут дарования, большие и малые, артисты, уже известные и еще безвестные; это они каждый вечер воздвигают во славу Франции памятник, именуемый Оперой, – средоточие мощи, воли, гения, какое можно найти лишь в Париже.
– Я уже видел Оперу, – самодовольно заявил Газональ.
– Со скамьи на галерке, три франка шестьдесят сантимов билет, – отрезал Леон, – так же как ты видел Париж с улицы Круа-де-пти-Шан… ничего не понявши в нем… Что давали в Опере, когда ты там был?
– «Вильгельма Телля».
– Превосходно! – заметил художник. – Большой дуэт Матильды, наверно, тебе понравился. А как ты думаешь, чем занялась певица, вернувшись домой?
– Ну… чем?
– Поужинала двумя сочными бараньими котлетами, которые слуга держал для нее наготове…
– А, черт побери!
– Малибран – та подкреплялась водкой, и это убило ее. Да, вот еще что: ты уже видел балет; сейчас он снова пройдет перед тобой в скромном утреннем наряде; но ты и не подозреваешь, что твой процесс зависит от пленительных ножек, мелькающих здесь…
– Мой процесс?
– Смотри, кузен, вот – так называемая «фигурантка».
