– Потому что карманные часы – это «часики». Ведь вот «бой» означает «парень», а мальчик – это «бойчик»…
Эля начинает сердиться и говорит, что я научился у Пини говорить наперекор. Хорошо еще, что Пини при этом нет. Будь он здесь, они бы поссорились из-за этого слова, так же как недавно они чуть не подрались из-за слова «брек-фиш» – завтрак.
Эля сказал, что завтрак называется «брек-фиш» потому, что к завтраку едят рыбу или селедку… [186]
– Почему же «брек-фиш», а не «брек-селедка»? – спросил Пиня.
– Глупая твоя башка! – ответил Эля. – А селедка не рыба?
Пиня почувствовал себя побитым и предложил:
– Давай спросим у американца!
И не поленились, остановили на улице бритого еврея (это было в субботу) и спросили:
– Вы давно в Америке живете?
– Тридцать лет. А в чем дело?
– Объясните нам, пожалуйста, почему у вас завтрак называется «брек-фиш»?
– Кто вам сказал, что завтрак это – «брек-фиш»? – удивился тот.
– А как же?
– Брекфест! Брекфест! Брекфест! – трижды прокричал американец и добавил: – Зеленые дикари!..
8
Боюсь, что на фабрике мы долго не продержимся. Мой брат Эля говорит, что рабочим досаждает «форман». На каждой фабрике имеется «форман» – старший надзиратель. И не один, а на каждом этаже свой «форман». На этаже, где работает Эля, «форман» – изверг, злодей! Когда-то он сам был «опрейтором». Но выслужился и стал надзирателем. Рабочие говорят, что он хуже «босса».
По мастерской пошел слух, что надзиратель передвигает часы.
Так что, когда бы вы ни пришли, у вас опоздание! Понимаете, какой жулик?!
А наш друг Пиня рассказывает о своей мастерской еще более интересные истории. Их «форман» не разрешает рабочему заглянуть в газету. Читать за работой газету – упаси бог! О курении и говорить не приходится. Словом перекинуться нельзя. В мастерской, если не считать лязга и грохота машин, такая тишина, что слышно, как муха пролетит. И еще одно «удобство» у них в мастерской: утюги греются на керосине. Здесь это называется «газ», но воняет он не лучше нашего керосина.
9
Словом, запах керосина так ударяет в голову, что рабочие падают в обморок и должны бросать работу. За это у них высчитывают из жалованья. То есть когда выдают получку за неделю, у вас ничего не остается. То вы опоздали на пять минут, – долой полдня, то вы ушли слишком рано, – еще полдня долой… А то вы в обморок упали, – целый день пропал.
Нет! Так больше нельзя. Придется бастовать.
X. МЫ БАСТУЕМ!
1
Мне кажется, никогда в жизни так хорошо не бывает, как во время забастовки! Это вроде того, как если учишься у злого меламеда, который больно дерется, а у него отбирают всех ребят и подыскивают для них другого учителя. И вот, пока подыщут, вы не ходите в хедер…
Мой брат Эля и наш друг Пиня перестали ходить на фабрику. Наш дом совсем по-иному выглядит с тех тор, как они бастуют. Раньше мы их, бывало, видели раз в неделю – в воскресенье. Потому что, как я вам уже рассказывал, когда работаешь на фабрике, надо вставать на рассвете, чтобы, не дай бог, не опоздать. А когда они возвращались домой, я, бывало, уже спал. Почему? Потому что они работали сверхурочно, то есть даже после того, как все уходили домой. Работать их никто не заставлял, – они просто хотели побольше заработать. А в том, что при получке у них высчитывали дни, они ведь не виноваты.
– Допустим, что разбойники напали… – говорил Эля.
– Допустим, что ты глуп! – отвечала моя золовка Броха.
Если бы она, говорит Броха, работала на фабрике, она бы не давала себе на ноги наступать! Всем этим надзирателям и «боссам» тошно было бы от нее, уверяет она. Ей можно поверить! Она умеет!
2
Зато и радовалась она, когда во всех мастерских объявили забастовку. Это значит – портные всего Нью-Йорка побросали утюги да ножницы и – гуд бай! Батюшки, что творилось! И дома, и на улице, и в «холлах»! «Холл» – это зал или театр. Собираются туда портные со всего Нью-Йорка на митинг и говорят, и говорят, и говорят… Таких слов наслушаетесь, каких вы никогда и не слыхали: «Дженераль-страйк», «юнион», «организованно», «сорок восемь часов», «повышенное жалованье», «скэбы», «штрейкбрехеры», «пикеты»… и тому подобные слова, которых вы не понимаете. Мой товарищ Мендл говорит, что он слова эти понимает, но объяснить мне не может. «Старше будешь, сам поймешь!» – говорит он. Возможно. А пока я присматриваюсь к людям, вижу, как они горячатся, и у меня руки чешутся: так хочется нарисовать их, изобразить каждого в отдельности, как он выглядит, что делает, как стоит и говорит.
3