– Я могу дать вашей милости двадцать два фунта, – сказал Гарри, пунцово покраснев. – У меня есть только сорок четыре фунта – все, что осталось, пока из Виргинии не пришлют еще. Я ведь купил лошадей, новый гардероб и ни в чем себе не отказывал, тетушка.
– И к тому же вызволял своих бедных родственников из беды, добрый, щедрый мальчик. Нет, дитя, мне твоих денег не нужно. Я сама могу тебе кое-что дать. Вот записка к моему агенту на пятьдесят фунтов, шалопай! Повеселись на них. Думаю, твоя маменька мне их вернет, хотя она меня и недолюбливает.
И она протянула ему хорошенькую ручку, которую юноша почтительно поцеловал.
– Твоя мать меня не любит, но отец твоей матери любил меня когда-то. Помните, сударь, в случае нужды вы всегда можете прийти ко мне.
Когда Беатриса Бернштейн решала быть любезной и обворожительной, с ней никто не мог сравниться.
– Я люблю тебя, дитя, – продолжала она, – и все же я так на тебя сердита, что разговаривать с тобой не хочу. Так, значит, ты и правда обручился с бедняжкой Марией, ровесницей твоей матери? Что скажет госпожа Эсмонд? Она еще может сто лет прожить, а на что вы будете существовать?
– У меня есть собственные десять тысяч фунтов отцовского наследства. Теперь, когда мой несчастный брат погиб, они принадлежат мне все, – сказал Гарри. – Как-нибудь проживем.
– Но процентов с такой суммы недостанет даже на карточные расходы!
– Нам придется бросить карты, – говорит Гарри.
– Ну, Мария на это не способна. Она заложит твою последнюю рубашку, лишь бы наскрести денег на ставки. Страсть к игре в крови у всех детей моего брата. Да и в моей, признаюсь, тоже. Я ведь предостерегала тебя. Я умоляла тебя не садиться играть с ними – и вот двадцатилетний мальчишка обручается с сорокадвухлетней бабой! Пишет письма, стоя на коленях, расписывается кровью своего сердца (делая в этом слове две ошибки) и клянется, что не женится ни на ком, кроме своей несравненной кузины леди Марии Эсмонд. О, это жестоко, жестоко…
– Боже милостивый! Сударыня, кто показал вам мое письмо? – спросил Гарри, и щеки его вновь запылали.
– Это вышло случайно. Когда ее арестовали, она упала в обморок, и Бретт распустила ей шнуровку, а после того как ее, бедняжку, унесли, мы увидели на полу маленькое саше. Я его открыла, не подозревая, что в нем хранится. А в нем хранилось бесценное письмо мистера Гарри Уорингтона. Вот в этом медальоне.
Сердце Гарри сжалось. Боже великий, почему она его не уничтожила? Вот какая мысль мелькнула у него в голове.
– Я… я верну его Марии, – сказал он, протягивая руку за медальоном.
– Милый мой, твое глупое письмо я сожгла, – объявила старуха. – Если ты меня выдашь, мне придется вытерпеть все, что из этого воспоследует. Если ты вздумаешь написать еще одно такое же, я помешать тебе не могу. Но в этом случае, Гарри Эсмонд, я предпочту тебя больше никогда не видеть. Ты сохранишь мой секрет? Ты поверишь старухе, которая тебя любит и знает свет лучше, чем ты? Послушай, если ты сдержишь это глупое обещание, тебя ждут горе и гибель. В руках хитрой опытной женщины такой мальчик, как ты, игрушка. Она искусно выманила у тебя обещание, но твоя старуха тетка порвала тенета, и ты теперь свободен. Так вернись же к ней! Предай меня, Гарри, если хочешь!
– Я не сержусь на вас, тетушка, хотя это и нехорошо, – сказал мистер Уорингтон с большим чувством. – Я… я никому не повторю того, что услышал от вас.
– Мария ни в коем случае… Вот попомни мое слово, дитя… Она ни за что не признается, что потеряла письмо, – поспешно сказала старуха. – Она скажет тебе, что оно у нее.
– Но ведь она… она очень ко мне привязана. Видели бы вы ее вчера ночью!
– Неужели мне необходимо рассказывать о моих кровных родственниках то, о чем лучше бы умолчать! – с рыданием произнесла баронесса. – Дитя, ты не знаешь ее прошлого!
– И не хочу его знать! – восклицает Гарри, вскакивая. – Написано или сказано – неважно. Но мое слово дано! Возможно, в Англии на такие вещи смотрят легко, но мы, виргинские джентльмены, слова не нарушаем. Если она потребует, чтобы я сдержал свое обещание, я его сдержу. А если мы будем несчастны, как, наверное, и случится, я возьму мушкет к отправлюсь служить прусскому королю или подставлю лоб под пулю.
– Мне… мне больше нечего сказать. Позвоните, будьте так добры. И… и желаю вам всего доброго, мистер Уорингтон.
Старуха сделала величавый реверанс, оперлась на черепаховую трость и повернулась к двери, но, не пройдя и шагу, прижала руку к сердцу, вновь опустилась на кушетку и заплакала.
Это были первые слезы Беатрисы Эсмонд за долгие, долгие годы.
Гарри, глубоко растроганный, упал на колени, схватил ее холодную руку и поцеловал. С безыскусственной простотой он сказал, что понимает, как она его любит, и сам любит ее всем сердцем.
– Ах, тетушка! – сказал он. – Вы не представляете, каким негодяем я себя чувствую. Когда вы мне сейчас сказали, что это письмо сожжено… Стыдно вспомнить, как я обрадовался.
