– Черт побери! Это же «Прекрасная Дикарка» целует «Голову Сарацина»! И тут в партере поднялся непозволительный хохот, взрывы которого повторялись в дальнейшем до конца представления. Подобно тому как, по словам одного остряка – персонажа забавного произведения мистера Шеридана «Критик», драматурги никогда не довольствуются одним пушечным выстрелом при подъеме флага, а непременно заставляют пушки палить два, а то и три раза, так и эту несчастную кабацкую шутку о «Прекрасной Дикарке» (эти невежды даже не знали, что Покахонтас и есть «прекрасная дикарка», по ней и таверну так назвали!) наш весельчак из задних рядов партера повторял ad nauseam [511] в течение всего спектакля и всякий раз, как на сцене появлялся какой-нибудь новый персонаж, приветствовал его названием какой-нибудь таверны. Так, например: английскому губернатору (с длинной бородой) он кричал: «Козел и Сапоги!»; его секретарю (которого играл Баркер), очень круголицему: «Луна и Бык!», и так далее, и тому подобное, и занавес опустился под неистовые крики, улюлюканье и свист, возраставшие с особенной силой всякий раз, как бедняга Хэган пробовал открыть рот. Сэмпсон видел мистера Уилла в ложе с кем-то из его светских друзей и не сомневался, что этот негодный предатель был одним из вдохновителей и вожаков тайного сговора против меня.
– Я бы сбросил его прямо в партер, – говорил мой верный друг (и, будучи настоящим мужчиной, он вполне мог бы осуществить свою угрозу), – но тут я заметил, что по фойе рыщут посланцы мистера Надаба, и вынужден был смотать удочки.
Да, недаром говорится: цыплят по осени считают! Все мои надежды поправить дела сборами от спектаклей пошли прахом!
Перед началом представления я глянул из-за опущенного занавеса в зрительный зал и увидел, что он довольно полон; в одной из передних лож мне бросился в глаза мистер Джонсон в расшитом жилете и рядом с ним его друг мистер Рейнольдс; последний был глух, а первый – подслеповат, и потому они, как видно, пришли вместе, чтобы общими, так сказать, усилиями, составить мнение о моей бедной трагедии. Увидел я и леди Марию (узнал ее по знакомому мне капору), она сидела в первом ярусе, откуда могла теперь снова наслаждаться игрой своего возлюбленного, исполнявшего главную роль в пьесе. Что касается Тео, то она честно призналась мне, что предпочла бы не ходить в театр, если, конечно, я не буду настаивать, чего я, разумеется, не стал делать; я знал, что в случае провала мне будет невыносимо видеть ее страдания, и охотно согласился с тем, что ей лучше остаться дома.
Сам же я, будучи человеком довольно уравновешенным и, льщу себя надеждой, умеющим владеть собой как в радости, так и в горе, отправился после легкого обеда в трактире в театр незадолго до начала представления и решил оставаться там до конца, чтобы встретить победу или поражение. Признаюсь, я не мог не видеть, в какую сторону клонятся чаши весов. Что-то унылое и зловещее ощущалось в этот вечер в атмосфере театра. У мисс Причард разболелась голова; парикмахер совершенно безобразно напудрил парик мистера Хэгана; на лицах всех актеров и актрис, которых я видел за кулисами, было написано сомнение и директор театра (весьма, на мои взгляд, дерзкий, если не сказать просто нахальный господин – в этот день он, как и все, тоже был мрачен, словно наемный плакальщик на похоронах) имел наглость сказать мне:
– Бога ради, мистер Уорингтон, ступайте, выпейте стакан пунша в трактире и не нагоняйте на всех страху вашей унылой физиономией?
– Сударь, – отвечал я, – за пять шиллингов вместе с билетом я купил право отпускать замечания насчет вашей физиономии, но я никогда не давал вам права касаться моей.
– Сударь, – говорит он в чрезвычайном раздражении, – а я от всей души желал бы никогда не видеть вашей.
– Ваша физиономия, – говорю я, – наоборот, доставила мне немало веселых минут, а уж когда она загримирована для Абеля Драггера, тут можно просто помереть со смеху! – И надо отдать справедливость мистеру Гаррику; в низкой комедии он и вправду был неподражаем.
Я отвесил ему поклон, ушел в кофейню и в течение пяти лет не обмолвился больше ни словом с этим господином, пока он, случайно встретившись со мной в доме одного вельможи, не принес мне своих извинений. Тогда я сказал ему, что совершенно не помню, какие именно обстоятельства имеет он в виду, но в день премьеры оба мы, и автор и директор театра, были, без сомнения, чрезвычайно взвинчены. И затем я добавил:
– В конце концов не всякий создан для театра, и стыдиться тут нечего. Вы же, мистер Гаррик, – созданы. – Комплимент этот пришелся ему очень по душе, на что я и рассчитывал.
Fidus Achates [512] прибежал ко мне перед концом первого акта и сказал, что вое идет довольно сносно, хотя не скрыл от меня, что в зале раздались смешки, когда на сцене появилась мисс Причард в одеянии индейской принцессы.
– Это же не моя вина, Сэмпсон, – сказал я, наливая ему стакан доброго пунига, – если индианок так одевают.
