– Пойдемте в сад, – начала Анюта серебристым голоском, напоминавшим пение жаворонка, – я покажу вам мои цветы, моих голубей, моих котят и моего милого Куцика… Можно, мама?
– Ступай, дитя мое, забавляйся, пока еще не настало для тебя время горестей и разочарований, – и глубокий вздох вырвался из груди толстой дамы.
Проворно сбежав по ступенькам террасы, Анюта взяла Казимира под руку, лукаво улыбнулась и сказала:
– До сих пор я ужасно боялась офицеров, но вас я вовсе не боюсь.
– Вам не за чем их бояться: один ваш взгляд повергнет их всех к вашим ногам.
– Берегитесь, как бы я не начала с вас, – пошутила милая девочка, грозя пальчиком, и повела гостя через сад на задний двор, посреди которого стояла голубятня. Голуби переполошились, поднялись в воздух и тотчас же опустились на голову и плечи своей хозяйки, которая сыпала им корм из принесенной с собою корзиночки.
– Теперь пойдемте к котятам, – сказала Анюта, – но для этого нам надо будет взобраться на сеновал… Ступайте вперед и протяните мне руку.
Казимир отстегнул шпагу и помог девушке подняться по лестнице на сеновал, где их с радостным мяуканьем встретила старая пестрая кошка, окруженная семью прелестными котятами.
– Какие они хорошенькие и ласковые! – воскликнула Анюта, целуя и гладя крошечных зверьков. – Я сама кормлю их, и они меня узнают; как только я покажусь, тотчас же бегут мне навстречу.
Спустившись обратно во двор, шалунья схватила шпагу и побежала в парк.
– Теперь вы мой пленник! – закричала она. – Догоните меня, иначе я не отдам вам вашего оружия!
Казимир побежал вслед за ней. Преследование продолжалось до тех пор, пока платье Анюты не зацепилось за куст шиповника. Юноша догнал ее и обнял за талию. Девочка хохотала от души и в эту минуту казалась еще очаровательнее.
– Вы бы меня не поймали, если бы не этот противный куст! – проговорила она, садясь на скамейку.
Не прошло и пяти минут, как к ней подбежал хорошенький черный пони.
– Вот и мой милый Куцик! Папа купил его в цирке. Он бегает за мною, как собачка, и, кроме того, умеет делать разные фокусы. Ну, дружок, покажи себя.
Анюта сорвала с дерева ветку, подозвала лошадку к забору, ударила ее слегка по спине и закричала:
– Вперед, голубчик, гоп! гоп!
Пони несколько раз ловко перепрыгнул через забор; потом принес брошенный ему носовой платок и, наконец, встал на колени перед своей барышней. В награду за это он получил два кусочка сахара.
– Как он хорошо выдрессирован, – заметил Казимир, – впрочем, неудивительно, что он охотно исполняет приказания такой повелительницы, как вы. Да я счел бы за величайшее счастье…
– За этот комплимент вы будете наказаны. Посмотрим, так ли вы послушны, как мой Куцик.
– Приказывайте.
– Извольте… Вперед! Гоп!
Казимир перепрыгнул через забор.
– Еще раз!
Резвушка заливалась громким смехом, хлопая в ладоши.
– Теперь платок… Apporte ici!
И это приказание было немедленно исполнено.
– Что же дальше? Я жду!
– Ну, на колени… – проговорила Анюта и покраснела до ушей.
– Неужели я не заслужил кусочка сахара?
Оба расхохотались, как дети.
– Вы на меня не сердитесь? – спросила милая девочка, кладя ему в рот кусочек сахара.
– За что же?
– За мою глупую шутку… Не подумайте, что я зла… Когда вы узнаете меня поближе, вы увидите, что сердце у меня предоброе… Теперь прощайте, – прибавила она, вырывая у него руку, которую он покрывал поцелуями, – ко мне сейчас придет учитель музыки… Приходите к нам почаще, пока еще не холодно и можно играть в саду. Вот, например, хоть бы завтра…
– Непременно приду… Благодарю вас за приглашение.
В тот же самый день, после обеда, посетил Огинских иезуит, патер Глинский, – человек светский, ярый патриот и усердный служитель церкви. Он был отличным проповедником и состоял чем-то, вроде гофмейстера, при особе графа Солтыка, которого в былое время воспитывал. Ходили слухи, что он даже и теперь позволяет себе давать наставления этому своенравному богатому господину. Патер был видным мужчиной, напоминавшим скорее дипломата, чем теолога. Правильные черты лица, умные, как бы заглядывающие в глубину души глаза, изящные манеры, элегантные обороты речи, – одним словом, все изобличало в нем человека, привыкшего ходить по гладкому паркету дворца, а не по каменному полу церкви. Ловкий иезуит привык давать советы в роскошном будуаре, а не в изъеденной червями исповедальне.
– Я полагал, что вы еще в деревне, – сказал Огинский, идя навстречу своему гостю.
– Мы вернулись вчера, – ответил патер. – Граф заскучал.
– А знаете ли вы, что моя Анюта уже окончила курс в пансионе?
– Неужели? Следовательно, она уже не ребенок, а взрослая барышня. Где же она? Как бы мне хотелось ее увидеть!
– Она гуляет в саду со своими подругами. Хотите, я позову ее?
– Нет, не надо, я сам пойду к ней.
Патер Глинский надел шляпу с широкими полями и отправился в сад, где застал девушек за игрою в волан. Анюта подбежала к нему и обняла за шею.
– Как вам не стыдно, ведь вы уже не ребенок! – шутя, заметил ей иезуит, с видом знатока любуясь расцветающей красотою.
– Что ж за беда? Я вас люблю по-прежнему! Поиграйте с нами в жмурки!
