– Я готова на все, – отвечала добровольная страдалица, опускаясь на колени. Но когда Эмма сорвала с нее балахон и взяла в руки плеть, дрожь пробежала по ее телу и в глазах блеснули слезы.
– Трусиха, – презрительно сказала сектантка, – я покажу тебе пример смирения! Возьми эту плеть и бей меня, – приказала она, поспешно обнажая плечи и становясь на колени, – бей же! Чего ты ждешь? Опять струсила? Я такая же грешница, как ты.
Генриетта дважды ударила ее плетью и закричала в отчаянии:
– Не могу!.. Не могу!.. Дай мне другую жертву, а тебя я бить не смею… Рука моя не поднимается!..
– Глупое, негодное создание! Бездушная кукла, не умеющая карать ни себя, ни других!.. Подожди, вот я свяжу тебе руки за спиной.
– Изволь, – отвечала жертва.
В одно мгновение руки ее были связаны, и удары плети градом посыпались на ее обнаженную спину.
– Молись… Кайся… Читай вслух покаянный псалом… – приговаривала Эмма, не обращая внимания на стоны несчастной послушницы; плеть так и свистела в ее руке.
– Пощади!.. Сжалься!.. Ради Бога!.. – вопила юная жертва, извиваясь в пыли на полу и задыхаясь от боли.
Жестокая неумолимая сектантка в исступлении топтала ее ногами, воображая, в пагубном ослеплении, что поступок ее угоден Богу.
– Неблагодарная, я оказываю тебе благодеяние! – беспрестанно повторяла она. – Я помогаю тебе искупить твои грехи! Я призываю на тебя милосердие Творца небесного, а ты, недостойная, молись о пощаде!..
Наконец пытка прекратилась… Окровавленная жертва лежала в прахе у ног палача…
– Встань, – сказала ей Эмма, – поцелуй бившую тебя руку и топтавшие тебя ноги.
Генриетта повиновалась беспрекословно.
– Оденься, – и та прикрыла свои израненные плечи.
– Третья степень испытания докажет нам, способна ли ты распять свое сердце, побороть в себе чувство сострадания и с непоколебимой верой исполнять заповеди Божии… Надень шубу и иди за мной.
Девушки снова сошли в подземелье и, пройдя несколько шагов по узкому темному коридору, очутились в просторной комнате со сводчатым потолком, освещенной тусклым мерцанием красного фонаря. Там в углу на соломе лежал прикованный цепью к стене пожилой мужчина с всклокоченными волосами и бородой. Рядом с ним в кресле сидел апостол, а немного поодаль стояли два крестьянина.
– Вот она, – сказала Эмма. Генриетта подошла к апостолу и встала перед ним на колени.
– Вооружилась ли ты мужеством, дитя мое? – спросил он, пристально глядя на новую послушницу.
– Да, – прошептала девушка.
Апостол приказал ей встать и обратился к пленнику:
– Спрашиваю тебя в последний раз: хочешь ли ты каяться в грехах своих?
– Нет, нет! – неистово закричал несчастный, потрясая цепями. – Вы обманом затащили меня сюда, подлецы, разбойники!.. Убейте меня, но не требуйте, чтобы я перед вами смирился!
– Не перед нами, а перед Господом.
– Ваш бог – сатана!.. Какие вы последователи Христа! Он проповедовал мир и любовь на земле, а вы палачи, мучители!..
– Ты одержим бесом, – сказал апостол, вставая с места. – Спасите его душу, – прибавил он, обращаясь к девушкам.
В один миг оба крестьянина бросилась к пленнику, сняли с него цепи и крепко привязали к ввинченным в стену кольцам. В углу стояла жаровня, в которой лежали раскаленные железные прутья.
– Этими прутьями мы будем изгонять из него беса, – сказала Эмма своей подруге.
В голубых глазах Генриетты вспыхнул дикий кровожадный огонь.
– Не щади его! Смело вонзай раскаленное железо в его грудь! Помни, что это богоугодное дело. Ты спасаешь от вечной муки душу закоренелого грешника.
Генриетта схватила один из прутьев и решительно подошла к беззащитной жертве.
– Покайся! – строгим тоном проговорил апостол.
– Ни за что!
Послышалось зловещее шипение… комната наполнилась смрадом… Несчастный мученик стонал от боли.
– Хорошо, дочь моя, хорошо! – ободрял апостол неопытную послушницу, а та, в порыве дикой ярости продолжала беспощадно терзать нераскаявшегося грешника.
Наконец несчастный изнемог, почти без чувств повалился на землю и умирающим голосом начал молять о пощаде, обещая исполнить все, что от него потребуют.
– Довольно, – сказал апостол, благословил девушек и обоих крестьян и приказал им выйти из комнаты.
Инквизитор и его жертва остались с глазу на глаз.
Было уже далеко за полдень, когда патер Глинский вошел в кабинет своего бывшего воспитанника. Граф только что встал с постели и, закутавшись в роскошный халат, подбитый собольим мехом, читал записку. Судя по почерку, она была прислана женщиной, а изящество бумаги доказывало, что женщина эта принадлежит к аристократическому обществу.
– Новая любовная интрига? – пошутил иезуит.
– Вы ошибаетесь, – возразил Солтык, – это холодная, как февральское утро, записка от Эммы Малютиной. Она пишет мне, что здоровье ее поправилось.
– Вы посылали узнать о ее здоровье?
– Да, посылал.
– Тем лучше!
– И это говорите вы, святой отец?.. Удивляюсь!..
– Тут нет ничего удивительного. Она не должна подозревать, что мы следим за ней и вскоре развеем тот мрак, которым окутаны ее таинственные похождения.
– Что значат ваши слова?
