Далее, в стихе «Низложил сильных с престолов и вознес смиренных» поставлено не ταπεινοφρονας, но ταπεινούς, то есть «презренных в глазах мира», – в противоположность «сильным». Этот стих, по обычаю пророческого красноречия, поясняется следующим: «Алчущих исполнил благ, а богатых отпустил ни с чем». Тех, кого только что назвала «смиренными», здесь она зовет «алчущими», то есть бедняками, а кого «сильными» – здесь «богатыми». В следующем стихе – упоминание о милосердии, изливающемся на все народы земли. Последний стих объявляет о верности бога своим обещаниям: «Как говорил отцам нашим…» и так далее. Вся Песнь – это возглашение славы, то есть могущества, благости и правды божией; о заслугах – ни единого слова.
Левин. Но как могуществу и богатствам сопутствует гордыня, так нищета учит скромности.
Гиларий. Спорить не стану, бывает и так, но ты можешь увидеть нищих, самых заносчивых и высокомерных, и в громадном числе. Если ты со мною не согласен, я укажу тебе на многих Дермардов. Но допустим, что ты прав, – хоть это верно и не всегда, – речь ведь не о том, какова была святейшая матерь Иисуса на самом деле, но как говорила о себе в Песни.
Левин. Дивлюсь я их упорству: столько раз их увещали, даже осмеивали не один раз – а они никак не образумятся!
Гиларий. А сколько раз им внушали, что «декламация» – это разработка вымышленной темы, применяемая всего чаще для упражнения в красноречии? И, однако, для них «декламация» – не что иное, как святая проповедь. Сколько раз им твердили, что «безбрачный» – это не имеющий супруги, а наложниц у него может быть хоть и целая сотня? И, однако, для них «безбрачие» не что иное, как воздержание и чистота. То же происходит со «смирением» и с очень многими иными словами.
Левин. Откуда такое упорное тупоумие?
Гиларий. Насчет Дермардов я тебе отвечу. Смолоду они науками не занимались, нет у них ни учителей, ни книг, а если и появится возможность обзавестись книгами и нанять учителя, они предпочитают ублажить чрево. Священное облачение они полагают вполне достаточным, чтобы слыть и благочестивыми и образованными. Наконец, благочестие, и немалое, они усматривают в том, чтобы понимать по-латыни так же скверно, как их Франциск.
Левин. Да, мне знакомы многие, кто в этом отношении весьма схож с основателем своего ордена. Но Франциск неизменно отказывался от пресвитерского достоинства, и так же, по-моему, поступали Бенедикт и Доминик. А эти, нынешние, со всем своим невежеством, от кардинальской шляпы не отворачиваются.
Гиларий. Не только от шляпы, но и от тройной короны[931]! И смиренные сыны нищего Франциска протягивают высочайшим в мире монархам туфлю для поцелуя.
Левин. А если бы все-таки он упомянул о ничтожестве, страшное было бы преступление?
Гиларий. Какое же тут преступление, если только под «ничтожным» ты понимаешь человека, мало чего стоящего в глазах других людей или вообще ничего не стоящего в собственных глазах? Но зачем оправдывать то, что и сказано-то не было?
Левин. И не стыдно было Дермарду лгать так грубо? Да еще в знаменитом храме, при стечении стольких монархов, в присутствии стольких ученых мужей, из которых большинство читало труды Эразма?
Гиларий. Стыдно, говоришь? Наоборот! Этому шуту казалось, будто он совершает подвиг, заслуживающий награды, триумфа. Это у Дермардов четвертый обет, намного священнее трех остальных[932]: ничего и никогда не стыдиться.
Левин. Его-то, конечно, большинство соблюдает неукоснительно!
Гиларий. И это не простая ложь. Во-первых, Песнь Марии в целом остается нетронутой – в том виде, в каком написана Лукою. Как можно о том, кто ничего не изменяет, утверждать, будто он делает исправления? Затем, и слово «смирение» не изменено, а «ничтожество» нигде не упомянуто. И наконец, кто добросовестно переводит начертанное Лукою, не исправляет Песнь, а изъясняет ее.
Левин. Тройная ложь, достойная бессовестного шута!
Гиларий. Погоди, ты еще не слышал про самое главное бесстыдство.
Левин. Как, еще более наглое?
Гиларий. Он вопил, что этот доктор-осел был главою, источником и застрельщиком всеобщего смятения, которое ныне сотрясает христианский мир. Левин. Что ты говоришь!
Гиларий. Это, дескать, его вина, что Церковь разодрана на столько сект, что епископы в пренебрежении, что у священников отнимают десятину, что над святейшим величием папы повсюду нагло глумятся, что крестьяне возрождают древний пример гигантов[933].
Левин. И это – при народе?
Гиларий. Орал во всю глотку!
Левин. Но совсем другого мнения те, кто внимательно вчитывался в Эразмовы книги. Чуть ли не каждый из них признает, что почерпнул из его трудов семена истинного благочестия. Весь этот пожар вспыхнул из-за монахов, и из-за них же разгорелся так страшно, потому что даже теперь они не столько стараются погасить огонь, сколько, как говорится, подливают в него масла.
Гиларий. Вот, видишь, ως κακιστον θηριον εστίν η γαστηρ[934].
