Тимофей. Конечно, но только не в этом случае. Плиний советовал[382] никогда не выпускать из рук Цицероновы «Обязанности»[383], и действительно, они стоят того, чтобы каждый затвердил их слово в слово, и в первую очередь, люди, которым предстоит управлять государством; таково, по крайней мере, мое мнение. Что же до этой книжечки, до «Притчей», я всегда считал, что ее надо иметь при себе везде и всегда.
Евсевий. Я знал, что наш завтрак будет скудный и пресный, и потому заранее припас эту приправу.
Тимофей. Здесь всего вдоволь, и все на диво вкусно. Но если бы даже не было ничего, кроме свеклы без перца, без вина и без уксуса, все приправило бы и сдобрило такое чтение!
Евсевий. Но мне было бы еще приятнее, если б я мог вникнуть глубже в то, что сейчас услышал. Вот если бы был среди нас настоящий богослов, который бы не только понял это, но и уразумел в полной мере! А нам, непосвященным, не знаю даже, дозволено ли рассуждать о таких вещах.
Тимофей. По моему крайнему разумению, это дозволено и матросам, лишь бы не было безрассудных поползновений определять что бы то ни было. А быть может, и Христос, который обещал быть повсюду, где соберутся хотя бы двое и станут говорить о нем, осенит и вдохновит наше собрание, куда более многолюдное.
Евсевий. Ну, что ж, тогда разделим, пожалуй, меж нами, девятью, эти три предложения?
Гости. Очень хорошо, только очередь начнем с хозяина.
Евсевий. Я не хотел бы отказываться, но опасаюсь, что мои речи разочаруют вас гораздо более, чем мое угощение. Однако прослыть нелюбезным хозяином еще страшнее. Отбрасывая различные догадки, которые предлагают толкователи, я считаю, что нравственный смысл этого места такой: других людей можно разубедить увещаниями, бранным криком, угрозами, ссылками на законы, но царь не боится никого и, слыша возражения, только сильнее гневается. И когда государь горячо устремляется к какой-либо цели, его не надо останавливать – не оттого, что желания государей всегда совершенны, но оттого, что бог нередко пользуется их глупостью и злобою для исправления грешников: так некогда запретил он сопротивляться Навуходоносору, ибо его руками решил покарать избранный свой народ[384]. На это, возможно, намекает Иов[385]: бог возводит на царство лицемера ради прегрешений народа. И к этому же, возможно, направлены слова Давида[386], оплакивающего свой грех: «Тебе единому я согрешил и зло содеял перед тобою».
Конечно, и для народа грехи царей – великое зло, но нет среди смертных никого, кто был бы властен осудить государя, тогда как божьего приговора даже самый сильный избегнуть не в силах.
Тимофей. Отличное толкование! Но что означают «потоки вод»?
Евсевий. Это сравнение, поясняющее существо дела. Неукротим и безудержен царь в раздражении, и никому не повернуть его в ту или иную сторону – он точно ужален божественным оводом, и лишь собственная ярость направляет его бег. Так море нахлынет на берег и тотчас отхлынет, захлестнув поля, строения и все прочее, что встретилось на пути, а частью скроется в земных недрах. Попытайся воспротивиться этому натиску или изменить его направление – ты ничего не достигнешь. То же случается и с большими реками, как гласят, к примеру, предания об Ахелое[387]. И, подчинившись смиренно, ты потерпишь меньше зла, чем неистово отбиваясь.
Тимофей. Значит, против буйства дурных царей нет никаких средств?
Евсевий. Пожалуй, что первым было бы «не принимать в город льва»[388], а затем – так умерять его мощь влиянием сената, властей и граждан, чтобы выродиться в тиранию ей оказалось непросто. Но всего лучше – воспитать и образовать его душу добрыми наставлениями, пока он мал и не сознает себя государем. Помогают и просьбы и увещания, но только ласковые и своевременные. Наконец, крайнее средство – без устали молить бога, чтобы он внушил царю образ мыслей, достойных христианского государя.
Тимофей. И ты еще говорил о непосвященных! Да будь я и бакалавром богословия, я бы гордился таким толкованием!
Евсевий. Я не уверен, что оно правильно, но с меня и того довольно, – лишь бы не было в нем нечестия или же ереси. Итак, я исполнил ваше желание и теперь, как заведено на пирах, хочу, в свой черед, обратиться в слушателя.
Тимофей. Если вы готовы хоть сколько-нибудь довериться моим сединам, я бы сказал, что в этих словах можно обнаружить и более сокровенный смысл.
Евсевий. Не сомневаюсь и жду с нетерпением.
