Евсевий. Потому что ему подобает всякая слава. А нам всего правильнее восхвалять его под тройным именем вот почему. Во-первых, святейшею своею кровью он выкупил нас из рабства у диавола и утвердил за собою – оттого и зовем его «господом». Затем, безвозмездно отпустив нам все грехи, он этим не ограничился, но, через Духа своего, сообщил нам и свою справедливость, дабы мы следовали тому, что свято и непорочно. Оттого и зовем его святым, что он освятитель всех и всего. Наконец, от него чаем мы награды – царства небесного, где он уже пребывает, сидя одесную бога Отца; отсюда третье имя – царь. Лишь его бескорыстной к нам доброте обязаны мы всем этим счастьем – тем, что вместо прежнего господина или, вернее, тирана, диавола, господом имеем Иисуса Христа, тем, что вместо грязи и мерзости грехов обрели невинность и святость, что вместо геенны нас ждут радости жизни небесной.
Тимофей. Благочестивое изъяснение, ничего не скажешь.
Евсевий. Поскольку вы у меня впервые, я не отпущу вас без гостинцев. Но предупреждаю: каково застолье, таковы и гостинцы. Эй, слуга, неси сюда подарки, которые мы припасли для гостей. Пожелаете ли метать жребий или всяк выберет сам, что больше по душе, – разницы почти никакой: все подарки примерно одной цены – ничтожной. Да, это вам не жребий Гелиогабала[426], когда одному выпадает сто коней, а другому столько же мух. Тут четыре книжки, двое часов, лампа, шкатулка с тростниковыми перьями из Мемфиса. Это более для вас подходит, чем, например, бальзам, или зубной порошок, или зеркало. Так мне, по крайней мере, кажется, или же я вас совсем не знаю.
Тимофей. Все до того красиво, что и выбрать трудно. Лучше ты сам назначь, по своему усмотрению; так будет даже приятнее, что бы кому ни досталось.
Евсевий. Эта пергаменная книга заключает в себе Соломоновы притчи. Она учит мудрости и потому изукрашена золотом, ибо золото – символ мудрости. Ее получит наш седовласый мудрец, чтобы – по слову евангельскому – кто имеет мудрость, тому еще прибавилось и было бы в изобилии.
Тимофей. Во всяком случае, постараемся, чтобы глупости поубавилось.
Евсевий. Софронию – часы. (Их привезли издалека, из самой Далмации, – может быть, хоть это придаст веса жалкому моему подарку.) Я знаю, как он бережет время, как ни единой крупинки сокровища не растратит без пользы.
Софроний. Напротив, ты зовешь к прилежанию ленивца.
Евсевий. В этой книге, на пергаменных страницах, – Евангелие от Матфея. Оно заслуживает убора и покрова из самоцветов, но нет для него вместилища дороже, чем сердце человека. А потому пусть оно всегда будет с тобою, Феофил, чтобы ты еще тверже оправдывал свое имя.
Феофил. Обещаю тебе, что никто не скажет, будто ты совсем уже скверно распорядился своим подарком.
Евсевий. А вот послания Павла, с которыми ты так неохотно расстаешься, Евлалий. Павел постоянно у тебя на устах; но не будь его в груди, не было бы и на устах. Впредь ты с большим удобством будешь держать его и в руках, и перед глазами.
Евлалий. Это уже не подарок, это совет. Но добрый совет дороже любого подарка.
Евсевий. Лампа – Хризоглотту, ненасытному чтецу, великому, как говорит Марк Туллий, пожирателю книг.
Хризоглотт. Я дважды тебе обязан – во-первых, за подарок, на редкость изящный, во-вторых же, за то, что призываешь сонливца бодрствовать.
Евсевий. Шкатулка с перьями должна принадлежать Феодидакту, πολυγραφω[427] всем на зависть; и перьям, я полагаю, можно позавидовать – им предстоит возвестить славу господа нашего, Иисуса Христа, и вдобавок с таким искусством!
Феодидакт. Если бы ты мог снабдить меня еще и вдохновением!
Евсевий. В этой книге – несколько нравственных сочинений Плутарха[428]. Их выбрал и умело переписал какой-то знаток греческой словесности, и я нахожу в них столько святости, что мне кажется почти чудом, как это совершенно евангельские мысли могли проникнуть в душу язычника. Плутарха отдадим Уранию, человеку молодому и φιλελληνι[429]. Остаются еще часы. Пусть ими владеет наш Нефалий, бережливый казначей времени.
Нефалий. Мы благодарны не за одни лишь дары, но и за добрые слова. Ибо не столько оделяешь ты нас гостинцами, сколько похвалами.
Евсевий. Нет, это я благодарен вам вдвойне: во-первых, вы снисходительны к моей скудости, во-вторых, учеными и благочестивыми речами освежили мне душу. Как я вас принимал и с какими чувствами вы покинете мой дом, я не знаю, но что сам я за нынешнее утро сделался и умнее и лучше – это уж верно! Не сомневаюсь, что вам не по душе ни дудки, ни шуты, ни, тем более, игральные кости. Поэтому давайте-ка еще часок полюбуемся чудесами моего царства.
Тимофей. А мы как раз хотели тебе напомнить.
