Брассикан. Какой там «без провожатых»! Все поле покрылось мириадами гениев, они наполнили весь воздух, точь-в-точь, как наполняют солнечный луч мельчайшие тельца, которые мы зовем ατομα[445], – если только не грешно выводить сравнение от предмета столь низменного к столь возвышенному. Не будь они прозрачны, не стало бы видно ни луга, ни неба.
Помпилий. О, счастливец Рейхлин! И что ж потом?
Брассикан. «Иероним, – говорит он, – взял Рейхлина за правую руку в знак уважения и вывел его на средину луга, где возвышался холм. На вершине холма они обменялись ласковым поцелуем, и в этот миг небо над ними широко разверзлось, источая величие столь несказанное и неизъяснимое, что все прочее, до сей поры казавшееся дивным, вдруг представилось ничтожным».
Помпилий. А не мог бы ты как-нибудь изобразить это величие?
Брассикан. Как же я могу, не видевши своими глазами, если тот, кто видел, утверждает, что нет таких слов, которыми можно описать хотя бы тень происходившего! Только одно он и сказал, – что готов умереть хоть тысячу раз, лишь бы снова насладиться этим зрелищем на кратчайший миг.
Помпилий. И чем все кончилось? Брассикан. Из проема в небесах спустился могучий столп, огненный, но сладостный для взора, и по этому столпу обе святейшие души, обнявшись, вознеслись ввысь. Ангельские хоры оглашали всё кругом напевом столь пленительным, что никогда, уверяет францисканец, не сможет он вспоминать без слез испытанную в те мгновения радость. Потом разлилось чудесное благоухание. Когда же францисканец пробудился – впрочем, должны ли мы называть сном его видение? – он был как помешанный: не верил, что он у себя в келье, спрашивал, где же мост, где луг, и ни о чем ином не мог ни думать, ни говорить. Старшие среди братии поняли, что это не досужий вымысел, – стало известно, что Рейхлин покинул грешную землю в тот самый час, когда видение посетило достойнейшего монаха, – и единодушно вознесли благодарность богу, который с величайшею щедростью воздает праведным за праведные их дела.
Помпилий. Стало быть, остается лишь вписать имя святейшего мужа в святцы, не правда ли?
Брассикан. Я бы так именно и поступил, даже если бы францисканцу ничего подобного не привиделось. И к тому же – золотыми буквами, и рядом с блаженным Иеронимом.
Помпилий. Провалиться мне на этом месте, если не сделаю того же и я!
Брассикан. А у себя в часовне поставлю золотое его изваяние меж избранными святыми.
Помпилий. А я – хоть и бриллиантовое, если достанет средств!
Брассикан. И в библиотеке место ему будет отведено рядом с Иеронимом.
Помпилий. Ив моей тоже.
Брассикан. Скажу более: все любители и почитатели языков и наук, особенно священных, если не желают прослыть неблагодарными, пусть последуют нашему примеру.
Помпилий. Конечно, Рейхлин этого заслуживает, но разве тебя нисколько не смущает то, что он еще не внесен в число святых волею и властью римского папы?
Брассикан. А кто канонизировал (так это называется) святого Иеронима? Или Павла-апостола? Или Матерь божью? И чья память более почитаема у благочестивых христиан – тех ли, кто каждому внушает любовь замечательным своим благочестием, мудростью, высокими деяниями, или же Катерины Сиенской, которую причислил к лику святых Пий Второй, как говорят – в угоду ордену и городу[446]?
Помпилий. Верно! Поклонение лишь тогда истинно, если его оказывают по собственному почину, оказывают усопшим, чьи заслуги действительно достойны небес и ощутимы во все времена.
Брассикан. Ну, так как же по-твоему, – должны мы оплакивать кончину этого мужа? Жил он долго (если долголетие значит что-либо для счастья человека), оставил о своих доблестях память, которая никогда не сотрется, благими деяниями обессмертил свое имя и теперь, избавленный от всякого зла, радуется небесам и беседует с Иеронимом.
Помпилий. Но в жизни он много страдал.
Брассикан. Однако ж святой Иероним страдал еще больше. Потерпеть от дурных ради блага – это счастье.
Помпилий. Да, не спорю, – многое претерпел Иероним от самых худших злодеев ради самого дорогого блага.
Брассикан. Что некогда учинил Сатана против господа Иисуса чрез книжников и фарисеев, то чинит и теперь чрез неких новых фарисеев против всех лучших, кто своими бдениями служит человеческому роду. Ныне Рейхлин пожинает богатейшую жатву – плоды своего посева, а нашим долгом будет свято чтить его память, славить его имя и почаще приветствовать такими примерно словами: «О святая душа, прими под свою защиту друзей языков, покровительствуй святым языкам, губи дурные языки, отравленные ядом геенны». Помнили и. Я свой долг исполню и остальным постараюсь внушить те же мысли. Но я уверен, будет немало людей, которые пожелают – как это принято и заведено – воспевать славу святейшему герою в особой молитве.
Брассикан. Ты говоришь о так называемой «коллекте»?
Помпилий. Разумеется.
Брассикан. Коллекту я составил еще при жизни Рейхлина.
