Дитя мое любезное, <Наташа>![47]Оставь шитье, узоры кружевные:Не выряжать тебе красы своейНа светлых праздниках. Не выезжатьС боярами, князьями. Было время:Ласкают и манят тебя с собойИ мчат в богато убранной карете.А ныне знать, вельможи – где они?..Тот князь, твой восприемник от купели?Его жена? Родня? Исчезли все!Их пышные хоромы опустели.Когда слыла веселою Москва,Они роились в ней. Палаты ихБлистали разноцветными огнями…Теперь, когда у стен ее враги,Бессчастные рассыпалися дети,Напрасно ждет защитников; сыны,Как ласточки, вспорхнули с теплых гнездИ предали их бурям в расхищенье.Ты из житья роскошного обратноВ убогий дом отцовский отдана,А мне куда с тобой?.. Куда укрыться?И если б мог бежать отселе я,Нет! нет!.. Не оторвался б от тебя,О матерь наша, мать России всей,Кормилица моя, моих детей!В тебе я мирно по́жил, видел счастье,–В тебе и гроб найду. Мой друг, <Наташа>,Гроза над нами носится, – потерпим,И с верою вдадимся той судьбе,Которую господь нам уготовил.Грустна, грустна!.. О ком же плачешь ты?О прежних ли подругах и забавах?Наташа
Ах, батюшка! Я плачу не о том!Теперь не та пора…(Рыдает.)
Петр Андреевич
И те ли времена? О брате, что ли?Наш Алексей… Даруй ему господьСо славой устоять на ратном поле.Мне все твердит: он будет жив.Наташа
Нет, батюшка, я плачу не об нем.(Рыдает пуще прежнего.)
Петр Андреевич
Когда же ты о родине печальна,Рыдай, мое дитя, – и для тебяОтрадного я слова не имею.Бывало, на душе кручинно, – посох в руки,С тобою сердцу легче, все забыто…Утешенный я приходил домой.Бывало, посетишь и ты меня, отца,Обнимешь, все осмотришь… угол мойНа полгода весельем просветится…А ныне вместе мы, и нам не легче!Москва! Москва! О, до чего я дожил!..(Растворяет окно.)
<p>Родамист и Зенобия<a l:href="#c004010"><sup>*</sup></a></p>Акт IДебрь, лай, звук рогов, гром бубен. Несколько охотников, потом Родамист и за ним приближенный оруженосец Семпад, которому он доверяет беспокойство души, алчущей великих дел и ныне принужденной довольствоваться ловитвою вепрей и серн. Ему ненавистны и Фарасман, и римляне, и парфы, но он сперва ополчится на сих, а Рим страшен царю, едва твердому на собственном престоле. Велит пригласить к себе посланца от римских восточных легионов, который тут же тешится охотою. Семпад идет, Родамист раскаивается, что был с ним слишком чистосердечен.
Является Касперий. Переговоры, хвастовство с обеих сторон. Римлянин кичится свободою и славою отечества. Родамист дает ему чувствовать, что то и другое живо только в памяти, по преданиям. Рим рабствует, и сила его оружия давно уже не испытана, власть царя восточного народа вернее и чистосердечнее, – велит, и любой из дружины его пожертвует жизнию. Касперий не удивляется, упоминает о Деции и о многих других опытах самопожертвования, но для благороднейшей цели. – Родамист велит удалиться прочим, а Семпаду готовиться к бою с тигром. Наедине с Касперием пытается подкупить его притворною приязнью, корыстию, честолюбием. Касперий непоколебим. Родамист отпускает его прежде себя на зрелище. Сам остается один и рассуждает: к чему такой человек, как Касперий, в самовластной империи – опасен правительству и сам себе бремя, ибо иного века гражданин. – Коня! Коня! отправляется за Касперием на ту же травлю.
