Но где же этот ужасный ропот, который навлек на нее гнев всевышнего? Самая богобоязненная девушка скажет то же, когда узнает о смерти своего любезного. Царь небесный нас забыл – вот самое сильное, что у ней вырывается в горести, но при первом призраке счастия, когда она мертвеца принимает за своего жениха, ее первое движение благодарить за то бога, и вот ее слова:
Знать трону́лся царь небесныйБедной девицы тоской!Неужели это так у Бюргера? Раскрываю «Ленору». Вот как она говорит с матерью:
O Mutter! Mutter! was mich brennt,Das lindert mir kein Sakrament.Kein Sakrament mag LebenDen Todten wieder geben[59].Извините, г-н Бюргер, вы не виноваты! Но возвратимся к нашей Людмиле. Она довольно погоревала, довольно поплакала, наступает вечер.
И зерцало зыбких вод,И небес далекий сводВ светлый сумрак облеченны.Облеченны вместо облечены нельзя сказать; это маленькая ошибка против грамматики. О, грамматика, и ты тиранка поэтов! Но чу! бьет полночь! К Людмиле крадется мертвец на цыпочках, конечно, чтоб никого не испугать.
Тихо брякнуло кольцо,Тихим шепотом сказали:Все в ней жилки задрожали,То знакомый голос был,То ей милый говорил:«Спит иль нет моя Людмила,Помнит друга иль забыла?» и так далее.Этот мертвец слишком мил; живому человеку нельзя быть любезнее.
После он спохватился и перестал говорить человеческим языком, но все-таки говорит много лишнего, особенно, когда подумаешь, что ему дан краткий, краткий срок и миг страшен замедленья.
Мы коней своих седлаем,Темны кельи покидаем.Такие стихи
Хотя и не варяго-росски6,Но истинно немного плоски.И не прощаются в хорошем стихотворении.
Поздно я пустился в путь,Ты моя – моею будь!К чему приплетен последний стих?
Способ, который употребляет мертвец, чтоб уговорить Людмилу за собою следовать, очень оригинален:
Чу! совы пустынной крики!. . . . . . . . . .Едем, едем . . . . .Кажется, что крик сов вовсе не заманчив и он должен бы удержать Людмилу от ночной поездки. И это чу! слишком часто повторяется:
Чу! совы пустынной крики!. . . . . . . . . .Чу! полночный час звучит.. . . . . . . . . .Чу! в лесу потрясся лист!Чу! в глуши раздался свист!Такие восклицания надобно употреблять гораздо бережнее; иначе они теряют всю силу. Но в «Людмиле» есть слова, которые преимущественно перед другими повторяются. Мертвец говорит:
Слышишь! пенье, брачны лики!Слышишь! борзый конь заржал,. . . . . . . . . . . . . . .Слышишь! конь грызет бразды!А Людмила отвечает:
Слышишь? колокол гудит!Наконец, когда они всего уже наслушались, мнимый жених Людмилы признается ей, что дом его гроб и путь к нему далек. Я бы, например, после этого ни минуты с ним не остался; но не все видят вещи одинаково. Людмила обхватила мертвеца нежною рукой и помчалась с ним:
Скоком, лётом по долинам. –Доро́гой спутник ее ворчит сквозь зубы, что он мертвый и что:
Путь их к келье гробовой.Эта несообразность замечена уже рецензентом «Ольги». Но что ж? Людмила, верно, вскрикнула, обмерла со страху? Она спокойно отвечает:
Что до мертвых? что до гроба?Мертвых дом – земли утроба.Впрочем, доро́гой Людмиле довольно весело: ей встречаются приятные тени, которые
Легким, светлым хороводомВ цепь воздушную свились.И вкруг ее:
Поют воздушны лики,Будто в листьях повиликиВьется легкий ветерок,Будто плещет ручеек.Потом мертвец опять сбивается на тон аркадского пастушка и говорит своему коню:
Чую ранний ветерок.Но пусть Людмила мчится на погибель; не будем далее за нею следовать.
* * *
