XI. Физические недостатки свои он старался преодолеть упражнениями, о которых рассказывает Деметрий Фалерский, уверяя, что слышал об этом от самого Демосфена, уже глубокого старика. Невнятный, шепелявый выговор он пытался исправить тем, что, набравши в рот камешков, старался ясно и отчетливо читать отрывки из поэтов: голос укреплял тем, что разговаривал на бегу или, поднимаясь в гору, произносил, не переводя дыхания, стихи или какие-нибудь длинные фразы. Дома у него было большое зеркало, стоя перед которым он упражнялся в декламации. Рассказывают, что однажды к Демосфену пришел человек и попросил выступить на суде в его защиту, рассказав, как жестоко его избили. «Но ты же ничуть не пострадал от этого!» — сказал ему Демосфен. «Это я-то ничуть не пострадал?!» — вскричал во весь голос тот человек. «Вот теперь, — ответил он, — клянусь Зевсом, я слышу голос оскорбленного и пострадавшего». Вот сколько убедительности, считал он, словам придают тон и манера исполнения. Его собственное исполнение приводило большинство слушателей в восторг, но утонченные знатоки, в том числе и Деметрий Фалерский, находили его жалким, плоским и невыразительным. Эсион же, как сообщает Гермипп, когда его спросили о древних и современных ему ораторах, ответил, что если бы удалось послушать древних, нельзя было бы не поразиться тому, красноречиво и торжественно они говорили с народом, но речи Демосфена, если их читать, несравненно лучше отделаны и отличаются большей силой. В записанном виде его речи — что и говорить — весьма суровы и резки, но и в случайных ответах он умел крепко съязвить. Демад однажды воскликнул: «Меня поучает, и кто? Демосфен! Свинья — Афину!» — «Эту самую Афину, — ответил он, — позавчера в Коллите586 поймали за блудным делом». Когда известный вор по кличке Медяк и тот пытался что-то сострить насчет его бессонных ночей и работы при свете лампы, — «Знаю, Знаю, — сказал Демосфен, — тебя огорчает, что мой светильник горит по ночам. Но вы, граждане афинские, не удивляйтесь происходящим здесь кражам: воры-то у нас медные, а стены глинобитные». На этом, пожалуй, мы остановимся, хотя еще много чего могли бы порассказать в том же роде. Теперь его нрав и черты характера можно рассмотреть и с другой стороны, по его поступкам и государственной деятельности.
XII. В государственных делах он стал принимать участие вскоре после начала Фокидской войны, как утверждает он сам587 и как можно заключить из его же речей против Филиппа, из которых одни написаны уже после того, как с фокейцами было покончено, другие же, самые ранние, касаются событий, непосредственно с этим связанных. Кроме того, когда он готовился выступить с обвинением против Мидия,588 ему было всего тридцать два года, и ясно, что как государственный деятель в то время он еще не имел ни веса, ни влияния. Именно этого, мне кажется, он и опасался, а потому решил принять от этого человека деньги и прекратить с ним вражду,
но решительный и умеющий за себя постоять. Видя, что свалить Мидия — человека, надежно защищенного богатством, красноречием, большими связями, — дело не простое и даже непосильное, он уступил тем, кто просил за него. А три тысячи драхм сами по себе, мне кажется, не смягчили бы гнев Демосфена, если бы он надеялся и мог выиграть дело. Предметом своей государственной деятельности избрав прекрасное дело — защиту эллинов против Филиппа — и с честью подвизаясь на этом поприще, он быстро стяжал себе славу и приобрел настолько громкую известность своим красноречием и прямодушием, что вся Эллада восхищалась им, его расположения искал великий царь,590 а при дворе Филиппа ни с одним из ораторов так не считались, как с ним, и даже враги его признавали, что имеют дело с достойным противником. По крайней мере так отзываются о нем в своих обвинительных речах Эсхин и Гиперид.591
