– Книги? – переспросил он, посмотрев на жену с таким изумленным видом, точно она ему сообщила о каком-нибудь чуде. – Я слышал, что мадемуазель Скюдери и г-жа де Севинье писали что-то, но не хвалю их за это. Для этого нужен был двор Людовика XIV.
– Ведь вы обедаете в Туше, не правда ли, сударь? – спросила Мариотта появившегося в это время Калиста.
– По всему вероятию, – ответил молодой человек.
Мариотта была не любопытна и ушла, не дослушав, что говорила баронесса сыну.
– Вы опять идете в Туш, мой Калист (она сделала ударение на слове «мой»). А ведь это вовсе не приличный и не порядочный дом. Хозяйка его ведет бешеный образ жизни, она испортит нашего Калиста. Камиль Мопен дает ему читать разные книги; у нее было много приключений в жизни. И вы все знали это, злое дитя, и ничего не сказали об этом своим старым друзьям.
– Шевалье отличается скромностью, – сказал отец, – это считалось искони очень достойным качеством.
– Он уже слишком скрытен, – сказала ирландка, видя, что краска покрыла лоб ее сына.
– Дорогая матушка, – сказал Калист, становясь перед матерью на колени, – мне кажется, не к чему кричать повсюду о моей неудаче. Мадемуазель де Туш, или, если хотите, Камиль Мопен отвергла мою любовь полтора года тому назад, в последний приезд сюда. Она очень ласково посмеялась надо мной: она годится мне в матери, – уверяла она меня, – сорокалетняя женщина, полюбившая несовершеннолетнего юношу, по ее мнению, виновна в тяжком грехе, и на такой безнравственный поступок она ни за что не решится. Она всячески подшучивала надо мной, а так как она умна, как ангел, то шутки ее очень задевали и обижали меня. Наконец, когда она увидала, что я плачу горькими слезами, она предложила в очень благородных выражениях свою дружбу. У нее сердца еще больше, чем таланта, и она не менее великодушна, чем вы. Я теперь точно ее сын. Когда она приехала сюда вторично, и я узнал, что она любит другого, то я покорился своей участи. Не повторяйте же те клеветы, которые другие распускают про нее: Камиль – артистка, она необыкновенно талантлива и вся жизнь ее сложилась так, что ее нельзя подвести под уровень других.
– Дитя мое, – сказала религиозная Фанни, – женщине непростительно вести себя не так, как нас учит Церковь. Она не исполняет своего долга перед Богом и перед обществом, пренебрегая религией, которой должна дорожить всякая женщина. Женщина уже грешит тем, что посещает театры, но писать нечестивые вещи, которые потом играют актеры, странствовать по свету то с ненавистником папской власти, то с музыкантом – ах! Калист, вам много будет стоить труда убедить меня в том, что такие поступки достойны человека порядочного, надеющегося на загробную жизнь, человека, делающего кому-нибудь добро. Бог дал ей состояние, чтобы она имела возможность помогать ближним, а она на что тратит его?
Калист быстро поднялся, взглянул на свою мать и сказал:
– Матушка, Камиль – мой друг и я не могу позволить говорить о ней таким образом, я за нее готов отдать жизнь.
– Твою жизнь? – с ужасом переспросила баронесса. – Твоя жизнь принадлежит нам.
– Мой племянник сказал много таких слов, которых я даже совсем не понимаю, – тихо промолвила, оборачиваясь к нему, слепая старушка.
– А где он им научился? – сказала мать. – В Туше.
– Но, дорогая матушка, ведь до нее я был совершенным невеждой.
– Ты знал все самое нужное, если знал твои обязанности, налагаемые на тебя религией, – возразила баронесса. – Ах! Эта женщина отнимет у тебя святую, благородную веру.
Старая девица вдруг встала и торжественно указала рукой на своего дремавшего брата.
– Калист, – сказала она прочувствованным голосом, – твой отец никогда не открывал ни одной книги, он говорит только по-бретонски, но сражался за короля и за Бога. А люди ученые только умели делать дурное, и все начитанные дворяне изменили своей родине. Итак, учись, если хочешь!
Она уселась затем и снова принялась вязать, быстро, с волнением, перебирая спицами. Калист был невольно поражен ее речью, сказанной по образцу Фокиона.
– Одним словом, ангел мой, у меня есть предчувствие, что тебе грозит несчастье в том доме, – сказала мать, еле сдерживая рыдания в голосе.
– Кто заставляет Фанни плакать? – спросил барон, проснувшись сразу при звуках голоса жены. – Что случилось?
– Ничего, друг мой, – отвечала баронесса.
– Матушка, – сказал на ухо своей матери Калист, – нам неудобно продолжать теперь разговор, а если вам угодно, мы поговорим сегодня вечером. Когда вы узнаете все, вы будете благословлять мадемуазель де Туш.
– Матери неохотно проклинают кого бы то ни было, – сказала баронесса, – и я не стану проклинать ту женщину, которая полюбит моего Калиста.
