В эту минуту вошел Клод Виньон. И Калист, и Фелиситэ, пораженные его неожиданным появлением, на минуту замолкли: она от удивления, он – от смутной тревоги. Огромный, высокий лоб этого молодого человека, уже лысого в тридцать семь лет, казалось, заволокли грозные тучи. Решительный, умный рот выражал холодную иронию. У Клода Виньона был очень внушительный вид, несмотря на рано увядшее лицо с багровым цветом кожи: прежде оно было редкой красоты. В возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет он несколько напоминал божественного Рафаэля, но с годами нос его, черта, которая всего легче меняется, заострился, лицо, благодаря неведомому внутреннему процессу, огрубело, контуры сделались слишком аляповаты, кожа приняла свинцовый оттенок, все лицо казалось сильно утомленным. Причина этого утомления была неизвестна – может быть, оно было плодом горького одиночества или злоупотребления умственным трудом. Он ежеминутно анализирует чужие мысли, без всякой цели и системы, и острие его критики все разрушает, никогда ничего не создавая. Поэтому и утомление его не усталость архитектора, а просто рабочего. Глаза, бледно-голубые, были когда-то очень блестящими, а теперь померкли от скрытого горя, потускнели от мрачной печали. Кутежи провели под глазами черные круги; виски потеряли свежесть; подбородок, очень изящной формы, стал двойным и потерял свое благородное очертание. Голос, довольно глухой от природы, стал еще слабее; хотя он и не пропал совсем и не стал хриплым, но представляет нечто среднее между одним и другим. Под бесстрастным выражением этого красивого лица, под пристальным взором скрывается его полная нерешительность и слабость характера, которую выдает умная и насмешливая улыбка. Слабость эта касается действий, а не ума; лоб его говорит об его энциклопедическом уме; о том же говорит все его лицо, детское и мужественное в одно и то же время. Странность его характера проявляется еще в одной подробности: он высокого роста, но уже немного согнулся, как все люди, живущие в области мышления. Такие большие, длинные люди никогда не отличаются ни энергией, ни творческой деятельностью. Карл Великий, Нарзес, Велизарий и Константин представляют резкие исключения из этого правила. Клод Виньон вообще очень загадочная личность. Во-первых, он и прост, и хитер одновременно. Хотя он, точно куртизанка, способен предаваться всяким излишествам, но способность мыслить никогда не покидает его. Люди с таким направлением умственного развития, при всем своем таланте критически разбирать искусство, науку, литературу, политику, не способны заботиться об условиях своей жизни. Клод вечно погружен в царство мысли и относится к своей внешности с беспечностью Диогена. Довольствуясь тем, что он все постигает, он презрительно относится к материальным вещам; но едва только он собирается создать что-нибудь, как его начинает обуревать сомнение, он, не замечая красот, видит одни препятствия и только раздумывает, как бы приступить к делу, так что в результате не двинет пальцем. Он своего рода турок; его ум находится в полудремоте от вечных мечтаний; критика – его опиум; гарем уже написанных другими книг внушил ему отвращение к собственному творчеству. Будучи совершенно равнодушен как к важным, так и к ничтожным вещам, он, благодаря весу мозга, неминуемо должен предаться разгулу, чтоб хотя бы на несколько мгновений отрешиться от рокового тяготения своего всемогущего анализа. Он слишком поглощен внутренним, умственным миром, поэтому понятно, что Камиль Мопен так стремилась вернуть его на прямую дорогу. Эта задача имела свою прелесть. Клод Виньон считал себя политиком, таким же великим, каким он был, как писатель. Но этот маленький Маккиавели в душе смеялся над честолюбцами: зная свои силы, он инстинктивно строил свое будущее, соображаясь со своими способностями; он сознает свою мощь, замечает препятствия, видит глупость выскочек, иногда пугается, иногда испытывает чувство отвращения, и, ни за что не принимаясь, спокойно следит за течением времени. Как и Степан Лусто, фельетонист, как и Натан, знаменитый драматический писатель, как и Блонде, тоже журналист, он вышел из буржуазной среды, подобно большинству наших великих писателей.
– Как вы прошли? – спросила мадемуазель де Туш, краснея от удовольствия и неожиданности.
– Через дверь, – сухо отвечал Клод Виньон.
– Но, – воскликнула она, пожимая плечами, – я отлично знаю, что вы не из тех людей, которые входят через окно.
– Такой способ вхождения своего рода почетный орден для любимой женщины.
– Довольно, – сказала Фелиситэ.
– Я вам мешаю? – спросил Клод Виньон.
– Мосье, – наивно заметил Калист, – это письмо…
– Оставайтесь с ним, я ни о чем не спрашиваю; в наш возраст пора понимать такие вещи, – насмешливо прервал он Калиста.
– Но, мосье… – негодующе воскликнул Калист.
– Успокойтесь, молодой человек, я очень снисходителен к чувствам других.
– Милый Калист, – начала Камиль.
– Милый? – прервал ее Виньон.
