– Не будет ли лучше, если мы попросим мадемуазель де Туш навестить Калиста? – предложил священник.
– Ее, эту виновницу наших несчастий, – возмутилась старая Зефирина. – Она отняла его у семьи, у всех нас, давая ему безнравственные книги, сделала его еретиком. Да будет она проклята, пусть Господь никогда не простит ей этого! Она разрушила семью дю Геник.
– Она и восстановит ее, – уговаривал мягко священник. – Это святая и добродетельная особа, я ручаюсь за нее, у нее хорошие намерения, дай только Бог привести ей их в исполнение.
– Пожалуйста, только предупредите меня об ее приезде, я уйду; – кричала старуха, – она убила отца и сына. Вы думаете, я не слышу слабого голоса Калиста, он насилу говорит.
В эту минуту вошли три доктора. Они утомили Калиста расспросами; об отце же вопрос был решен быстро и бесповоротно; они удивлялись, что он еще жив. Относительно Калиста доктор Геранды передал баронессе, что ему придется, пожалуй, ехать в Париж, чтобы посоветоваться там со светилами науки, выписать же их сюда обойдется более ста луидоров.
– От всего умирают, только не от любви, – утешала Пен– Холь.
– Какая бы ни была причина, – говорила баронесса; – верно только то, что Калист умирает, у него все признаки чахотки, этой самой страшной болезни моей родины.
– Калист умирает, – проговорил барон, открывая глаза; две крупные слезы медленно покатились по его морщинам. Может быть, это были первые слезы в его жизни.
Он встал, приблизился к кровати сына, и, не спуская с него взгляда, взял его за руки.
– Что ты хочешь, отец? – спросил Калист.
– Хочу, чтобы ты жил! – вскричал барон.
– Я не могу жить без Беатрисы, – ответил Калист старику, снова упавшему в кресло.
– Где достать сто луидоров, чтобы выписать докторов из Парижа, пока еще не поздно? – сказала баронесса.
– Разве сто луидоров могут спасти Калиста? – вскрикнула Зефирина.
Не дожидаясь ответа, она развязала нижнюю юбку, которая, падая, произвела глухой звук. Отлично зная места, где были зашиты луидоры, она распорола ее в один момент, и золотые монеты, звеня, падали на юбку одна за другою. В немом изумлении смотрела на нее Пен-Холь.
– Ведь вас все видят, – говорила она на ухо подруге.
– Тридцать семь, – отвечала Зефирина, продолжая считать.
– Все слышат, как вы считаете.
– Сорок два, – продолжала Зефирина.
– Новые двойные луидоры! откуда они у вас? Ведь, вы ничего не видите?
– Я пробовала их на ощупь.
– Вот сто сорок луидоров, – крикнула Зефирина, – довольно этого?
– Что случилось? – спросил вошедший шевалье, пораженный видом старой подруги с юбкой, полной луидоров.
В двух словах Пен-Холь объяснила все.
– Я знал об этом и в свою очередь принес сто сорок луидоров в распоряжение Калиста.
Рыцарь вынул два свертка. При виде такого богатства, Мариотта велела Гасселену затворить дверь.
– Золото не возвратит ему здоровье, – сказала баронесса со слезами на глазах.
– По крайней мере, это дает ему возможность последовать за маркизой. Так ведь, Калист? – прибавил шевалье.
Калист привстал на постели и радостно вскрикнул:
– Ехать, ехать!
– Он будет жить! – проговорил барон упавшим голосом. – Я могу умереть спокойно: пошлите за священником.
Слова эти объяли всех ужасом. Калист плакал, видя, как побледнел отец от волнения.
Священник, зная приговор врачей, пошел за мадемуазель де Туш. Прежняя ненависть к ней сменилась теперь восторженным поклонением, и он защищал ее, как пастырь свою любимую овечку. Весть о безнадежном положении барона собрала на улице целую толпу. Крестьяне, соловары и слуги Геранды стояли на коленях, пока священник напутствовал старого бретонского воина. Все смотрели на прекращение такого древнего бретонского рода, как на общественное несчастье. Обряд этот поразил Калиста, и на минуту горе заглушило любовь. Во время агонии стойкого защитника монархии, Калист стоял на коленях и, рыдая, следил за приближением смерти. Старик скончался в кресле, окруженный семьей.
– Я умираю верный королю и религии. Да продлит Господь за мое усердие жизнь Калисту, – шептал он.
– Я буду жить, отец, и буду повиноваться вам, – отвечал юноша.
– Если ты хочешь, чтобы смерть моя была так же спокойна, как моя жизнь с Фанни, дай мне слово, что женишься.
– Я обещаю тебе, отец.
Много трогательного было в Калисте или, лучше сказать, в призраке Калиста, поддерживаемом шевалье, который следовал за гробом: Казалось, привидение вело тень. Церковь и маленькая площадка перед ней были полны народу, который стекался сюда на десять миль в окружности.
Баронесса и Зефирина были сильно огорчены, заметив, что, несмотря на желание повиноваться отцу, Калист по-прежнему находился в мрачной апатии. В день погребения баронесса ушла с ним в сад, села на скамейку и долго расспрашивала его. Он отвечал ласково и покорно, но в ответах его звучала полная безнадежность.
