Не знаю где, но помню живо,Широкий пруд и дом в один этаж;Там над водой качались тихо ивы,А у крыльца стоял готовый экипаж.С востока туча находила,И ласточка кружилась над волной,И ветер дул, и роща говорила,И рог звучал за дальнею горой.А между тем душа чего-то ожидала,Неясным трепетом вся грудь была полна;Гляжу: там девушка у входа уж стояла;Высокий стан ее мантилья обвивала,Она была прекрасна, но бледна,Кого-то ждет. Смотрю: к ней выходилиЕще две девушки, в весне счастливых лет;Они, смеясь, о чем-то говорили,За ними юноша вослед.Ужели он? Черты напоминалиМне друга юности моей…Давно: давно судьбы его умчали…Но как узнать тебя, товарищ лучших дней!Лицо твое одел могильный цвет печали,А на челе следы глубокие страстей!Зачем ты здесь? Кто этот призрак нежный?..Что он тебе? Зачем твой беглый взорВдруг выразил и радость, и укор,И тайну ревности мятежной?Волшебница, зачем она с тобойТак холодна, так страшно равнодушна?..Ты не замечен; ей не нужноТвоих речей; прозрачною рукой,Смотри, откинула вуаль она послушныйИ топит взор за дальнею горой.Зачем ты здесь? Но все сокрылись в отдаленье,И сцена новая опять в моем виденье.Вот, — где-то, — дом высокий и старинный.Тенистый сад раскинут по реке;Там вдоль аллеи темной, длинной,Идет она, с ней он, письмо в его руке.И видел я, как быстро проходилиИ возвращалися опять;Они о чем-то говорили,Как будто спорили, но я не мог понять.Зато в минуту их разлуки,Мне показалося, когда он говорил,Что на его устах дрожали как-то звуки,Склоненный взор был полон скрытой муки,Что он ее о чем-то все молил…Но гордая, откинув покрывало,«Напрасный труд!» — с досадой отвечала.И нет ее, и бледен он стоял, —И… мне послышалось: «Бог с вами!» — он сказал,Он на коня, он мчится в отдаленье…Но сцена новая опять в моем виденье.Ложился вечер молчаливо,Опять широкий пруд и дом в один этаж,Вновь над водой качались тихо ивы,А у крыльца стоял готовый экипаж.И я вхожу: открыта зала,Смотрю: она, опять она!Но показалось мне, теперь она страдала,Какой-то тайною была поражена,Как будто что-то потеряла…Но… может быть, каприз, иль, может быть, устала;Таилась ли любовь, была ль она больна,Я разгадать не мог. Но гости позабыты;Она сидит одна, поникнув головой,И у нее бледней ланитыЛилеи, сорванной грозой.Вдруг входит он. Вдали от ней садится,И на вопрос ее, скрепя в груди печаль,Он говорит, что едет в дальИ что заехал к ним проститься.Казалось, стало дурно ей,Казалось, стон в груди едва она таила,И — странно! — от его очейОна теперь своих не отводила.О, нет! но долгий, грустный взглядБыл обращен к нему: напрасно!Он помнит все, он видел слишком ясно,И не возьмет ее из жалости наград,Не оскорбит ее тоской своей глубокой:В последний раз очей с нее он не сводил,Но этот взор без просьбы, без упрекаБыл неподвижен и уныл.Проходит час. Его уж провожали,Давно к крыльцу уж тройка подана,Все счастливой ему дороги пожелали,И все ушли. Одна стоит онаЕще как статуя печали,И неподвижна и бледна.Зачем-то раз еще он оглянулся,Медь зазвенела, он помчал.Мне стало грустно, я проснулся,А колокольчик все звучал.<1839>
